фото голі дівчата 18 років

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » фото голі дівчата 18 років » ГЛУБОКИЙ ВХОД » супер позы


супер позы

Сообщений 31 страница 41 из 41

31

глиттер действительно стал популярен после того случая, когда Джон Ваккаро собрался за тканью для нового костюма и свернул в занюханный уголок Чайнатауна, где наткнулся на большую распродажу блесток. Он скупил все и вернулся с огромными баулами, полными блесток всех цветов.

Джон притащил их в театр и буквально заставлял всех использовать блестки в таких объемах, какие только можно себе представить. Само собой, лица были покрыты блестками, а волосы блестели; актеры, исполнявшие роль Лунного Оленя, были полностью покрыты зеленым блеском; у Малышки Бетти, игравшей ребенка-кретина, блестки сыпались из пизды - и все потому, что Джон Ваккаро помешался на блеске, он сделал блеск символом скандальности.

Вся сцена переливалась. И не только там, где находились люди, - сверкало все, потому что актеры двигались, танцевали, сталкивались друг с другом, прыгали на реквизите - все, все было завалено блеском. Короче, сцена со включенными прожекторами выглядела, как сплошной ураган блесток. 

Джон Ваккаро: У меня и в мыслях не было никакого «движения глиттера». Я использовал блестки в театре еще в середине пятидесятых. Но ни о какой вульгарности и речи не было. Мне неинтересно продвигать гомосексуальность. Мое восприятие плохо переносит вульгарность. Существовали две школы: гомосексуалы и театралы. Некоторые гомики думали, что занимаются театром: «А отчего бы нам ни пойти в ночной клуб и ни устроить там что-нибудь эдакое с переодеванием, в духе “La Cage Aux Folles”

». Вот-вот, именно «что-нибудь эдакое». Но это ни в коем случае не театр. Совсем не театр.

Высшей формой сцены всегда был человек против себя самого: Гамлет, Король Лир, Вилли Ломан, Бланш Дюбуа. Я же всегда полагал, что высшая форма театра - это мир против самого себя. И на хуй «человека»! Я отказался от «человека». Мне куда интереснее мир. В любом случае, существовали две различные школы. У меня был социальный подтекст, у других нет.

Блестки были лишь представлением, способом подачи. И ничем больше. Америка повернута на лоске, вот как я это преподносил. А ведь здорово получалось! Блестки - это косметика. С их помощью я показывал Америке ее собственное лицо. Это был лоск Таймс-сквер. Как думаешь, что ты увидишь, если вырубишь свет и посмотришь на Таймс-сквер? Да ничего!

Ли Чайлдерс: Помнится, Джеки репетировала с Джоном Ваккаро собственную пьесу, «Heaven Grand in Amber Orbit», в которой она сама же играла главную роль. И тут все как-то неожиданно обернулось. С Джоном вообще тяжело работать - он предпочитает насилие всем остальным методам убеждения. Он буквально вколачивал в актеров нужный ему стиль. А Джеки плотно сидела на спиде и была конченым параноиком - любая мелочь моментально приводила ее в бешенство. Они то и дело собачились, доходило до драк. В конце концов Джон разодрал в клочья всю ее одежду, швырнул ей туфли в лицо, уволил и спустил пинками с лестницы; он давно успел прославиться подобными выходками. Главная роль в пьесе досталась Руби Линн Райнер.

Несколько дней спустя Джеки появилась на пороге моей квартиры. Сказала, что окончательно порвала с Джоном Ваккаро, что ушла из пьесы и что все в Нью-Йорке должны считать, будто бы она покончила жизнь самоубийством. Так что она пока поживет у меня, но никто не должен знать об этом, потому что Джеки Кертис вроде как мертва.

Я сразу же загорелся. Идея была просто восхитительная. Я сказал Джеки: «Конечно, заходи!» А на следующий день появился Холли Вудлон, такой стильный, весь в черном бархате, с черными страусиными перьями в волосах, и заявил: «О, меня снедает скорбь!». Ну, и тоже остался у меня.

Джон Ваккаро: Джеки Кертис - это самое бездарное создание, с которым я когда-либо работал. Полный нуль, никакого таланта. Трансвестит, который таскает за собой авоську с собственным архивом. Так они и жили. Повсюду носили с собой архив. В этом была их маза, их смысл жизни. Даже не способны себе представить, что можно куда-то пойти без архива.

Было дело, я ставил одну из пьес Джеки. Но это было совсем не так, как Джеки об этом рассказывает. Она написала педерастичную пьесу о кассире из маленькой забегаловки на Сорок второй стрит и назвала ее «Heaven Grand in Amber Orbit», по имени главного персонажа. А все имена были взяты из карточек тотализатора на ипподроме.

Я превратил пьесу в цирк и показал в ней сиамских тройняшек. Я сделал из нее мюзикл. Интермедию, в которой рассказывалось о проблемах этого мира, и что если все власть имущие наедятся настоящего говна, то никакие войны нам больше не грозят. Всю пьесу Джеки сидела на толчке и сражалась с запором, а в это время кто-то совал ей в жопу туалетный ершик. Ничего подобного в том, что принесла мне Джеки Кертис, не было.

Ли Чайлдерс: Не знаю, правда ли люди поверили, будто Джеки покончила с собой. Вполне возможно, что весь Нью-Йорк прекрасно знал, что творилось на самом деле, - да и черт бы с ними. По-любому, это был потрясающий розыгрыш. Ребус. Тараканьи бега. Холли Вудлон оплакивал Джеки, периодически появляясь в подсобке у «Макса», и каждый раз на нем было все более идиотское бабье черное платье, с вуалью и прочей херней. Каждую ночь мы ходили к «Максу», каждый раз люди спрашивали: «Эй, какие новости? Слышно что-нибудь о Джеки?», и каждый раз мы отвечали: «Неа».

Попутно мы набивали пакеты едой, чтобы отнести ее Джеки. Квартира превратилась в притон. Стоило впустить Джеки и Холли, и Кенди Дарлинг оказывалась тут как тут. Но самая дикая толпа, помнится, состояла из Джеки, Холли, Рио Гранде, Риты Ред, Джонни Паттена, Уэйна Каунти и меня - все вместе в квартире с одной спальней в Нижнем Ист-сайде.

По мне, Джеки Кертис, Холли Вудланд и остальные из их компании были самыми гламурными людьми. Это были не трансвеститы. Это были не сумасшедшие. Просто люди, которые всю жизнь ходили в платьях и старушечьих туфлях. Джеки, к тому же, вообще не мылась - и вонища от нее стояла до самых небес. Холли плотно сидела на спиде. И ей было посрать, кем ее считают другие люди - мужиком ли, бабой ли. Хоть марсианином.

Сушилку тут же измазали воском для эпиляции, потому что им приходилось постоянно выдирать растительность на лице, правда, результат был далек от идеала женской красоты.

Делалось это так: мажешь лицо расплавленным воском, даешь высохнуть - а потом берешь и срываешь воск. Щетина выдиралась с корнями, а ты в итоге оставался с распухшей мордой, красной, жирной и уродливой. После этого они мазались косметикой от Вулворта - единственное, что могли себе позволить. Итак, рыжий грим на красные морды - и вперед, на улицу! Никто даже подумать не мог, что они - бабы. Но и за мужиков их никто не принимал. Короче, все удивлялись: «Что это за уебки такие?». Причем они одевались в платья одной старушки. Эта самая старушка жила в соседней квартире и незадолго до того померла. А Джеки перелезла к ней по карнизу, вломилась в окно и стащила все ее шмотки. Прикинь, она носила шмотки мертвой старухи!

Холли вообще носила все подряд. Постоянно закутывалась в какую-то хуйню. К слову, из-за этого у нее были проблемы с людьми из департамента соцобеспечения. Она получала велфер, как, впрочем, и все остальные. Так вот, она легко могла напялить страусиные перья, накладные ресницы и завалиться за своими чеками. Однажды ее пригласили в офис и сказали: «Сэр, это офис департамента социального обеспечения. Вы расхаживаете по нему в вечернем платье и страусиных перьях. Остальных посетителей это очень, очень нервирует».

Холли сказала: «Бля, купите мне какие-нибудь джинсы, их и надену. А пока вы даете мне деньги, я буду тратить их, как хочу. А я хочу страусиные перья».

Пенни Экейд: На сцене Театра абсурда можно было встретить кого угодно. Сплошные уличные звезды. Гомики, шлюхи, лесбиянки - пофигу, об этом никто и не думал. Они были аутсайдерами. И когда Джон Ваккаро позвал меня, я отказалась.

Но эти черти меня подцепили на крючок, на тот самый, на который меня все время ловят. «Звонил Джон Ваккаро, ему очень нужна помощь». Конечно, если кому-то нужна помощь, я бегу со всех ног. Мне надо было держать костюмы Эльзы Соррентино. Та играла Тралалу в «Последнем повороте на Бруклин» Хьюберта Селби-младшего. А однажды Джон подошел, взял костюмы у меня из рук и буквально вытолкал меня на сцену с криком «Иди туда и сделай что-нибудь!»

Ли Чайлдерс: Джон Ваккаро был козлом. Считал себя богом и поступал, как последний кретин: швырял вещи и орал на всех матом. Он постоянно унижал этих несчастных подростков, которые играли в его театре. Они же торчали на спиде, спали прямо на грязном полу и не могли себе купить гамбургер в сраном «Макдональдсе». Он пугал их, и это пугало его. Может, из-за этого он заводился еще больше.

Как-то, в канун очередного Нового года, Джон Ваккаро буквально спустил Кенди Дарлинг с лестницы и пинал ее два пролета подряд. Она летела через семь или восемь ступенек и пыталась подняться, а он уже стоял рядом - и опять бил ее. Снаружи стояла страшная пурга, навалило с метр снега, но Джон вышвырнул Кенди на улицу в одном вечернем платье. Только не думайте, Кенди нравилось, когда ее выбрасывают на улицу под снег. Она жила ради драм. Я уверен, на следующий день она наверняка сидела там, как ни в чем не бывало, пила чай и болтала с Ваккаро.

Понимаешь, все сидели на спиде, а это именно то, что нужно для великих трагедий и бури эмоций. Куда ни плюнь - попадешь в очередную драму. То дерутся, то плещут выпивкой в морду, то швыряются бутылками. И все это в подсобке у «Макса».

Пенни Экейд: Джеки Кертис сочинила пьесу под названием «Роковая женщина». В основу легла история, как мы с Джеки и парнем по имени Джон Кристиан тусовались вместе. Но Джон Кристиан крепко подсел и заработал агорафобию. Он отказывался выходить из дома, и уж тем более не мог появиться на сцене. Поэтому Джеки сказала, что Джона будет играть девчонка по имени Патти Смит.

Кто-то считал Патти уродиной, ну, знаешь, тогда еще ценили красоту. Но она не была страшной, просто раньше никто так не выглядел. Представь себе костлявую чуму в одежде. И это был ее стиль - от начала до конца, причем теперь уже ясно, что это был первый панковский прикид. Она носила туфли на веревочной подошве и обтягивающие черные штаны, предпочитала белые мужские рубашки, заправленные в штаны, со скаутской маечкой под ними. Лифчики презирала. У нее было худое до ужаса лицо и черные, как смоль, волосы. После беременности весь живот в растяжках. А поскольку штаны еле-еле держались на бедрах, растяжки были видны всем.

Когда мы с Джеки впервые встретили Патти, Джеки сказала: «Эта подруга мне не нравится. Общественный, блин, деятель».

А мне было все равно. В период, когда мы репетировали «Роковую женщину», мне посчастивилось залететь. Аборты к тому времени уже были запрещены. Ходили слухи, что если ввести спираль, то будет выкидыш. Это было ужасно тупо и опасно, но я, как дура, пришла к доктору в Алленвилле и попросила поставить мне спираль. Все прошло отлично, и я вернулась к репетициям. Потом мне резко поплохело, я отключилась и пришлось свалить. И вот, едем мы в лифте с Патти, меня потихонечку отпускает, а она гундит: «Ну, чего, похожа я на Кита Ричардса?» Прикинь: «Клевая прическа? Похожа на прическу Кита Ричардса?»

Я сказала: «Ну да, типа того» - я вообще не поняла, какого черта кому-то приспичило быть похожим на Кита Ричардса.

На следующий день я не пошла на репетицию, даже не позвонила. А когда пришла в следующий раз, на меня все злились. Тони Инграссиа, Джеки Кертис, все галдели: «Ты так и не появилась, что за дела…»

И вот стою, слушаю, как они орут, а Патти подходит и протягивает лист, выдранный из ее дневника. Там было написано: «Сегодня я познакомилась с Пенни Экейд. Клевая девчонка, она мне нравится. Хотелось бы с ней подружиться».

Так мы с ней и подружились. По-моему, сначала она жила в Челси с Робертом Мэплторпом. Но потом они переехали в собственное жилище - на чердак где-то под Челси.

Джейн Каунти

: Джеки Кертис блестяще сыграла в «Роковой женщине». В конце ее распяли на айбиэмовской перфокарте. Мы достали перфокарту диких размеров и пришпилили к ней Джеки.

После «Роковой женщины» был еще один спектакль - «Остров», где я играла революционера-трансвестита, а Патти Смит - буйного спидового торчка, который тащится от Брайана Джонса

и колется на сцене. На самом деле она только делала вид, что кололась, и в этот момент кричала: «Брайан Джонс умер!». Это был один из самых клевых моментов в ее жизни на андеграунд-сцене Нью-Йорка. К руке прилепили кусочек шпаклевки, игла входила именно туда. И пока Патти «кололась», она визжала, как резаная: «Брайан Джонс - умер! Брайан Джонс - умер! Брайан Джонс - умер! Слышите вы, все! Брайан Джонс умер!»

Ли Чайлдерс: В «Острове» играла сногсшибательная труппа: Черри Ванилла, Патти Смит, Уэйн Каунти. Прообразом для пьесы стал Файр-Айленд. Спектакль состоял из кучи эпизодов, сюжетом там и не пахло. В конце все погибли, потому что правительство приняло решение уничтожить Файр-Айленд огнем боевых крейсеров. Энди Уорхолу спектакль очень понравился. Он счел его гениальным, подошел после представления к Тони Инграссиа, режиссеру-постановщику и произнес: «Вы знаете, я тут кое-что записал...»

Фишка в том, что Энди записывал все подряд. Повсюду таскался с маленьким диктофоном, записывал каждый телефонный звонок и вообще все, что вокруг говорили. У него стояли огромные ящики с кассетами. Энди сказал Тони: «Из моего материала получится отличная пьеса». Тони сказал: «А что мне с ними делать?» Энди отдал ему свои ящики и сказал: «О, мне кажется, ты найдешь тут немало интересного».

И Тони действительно откопал. Он перерыл все и нашел интересные куски диалогов, в основном - телефонных. Из этого барахла получилась пьеса под названием «Свинтус». Пьеса такая: актер, изображающий Энди Уорхола, сидит в кресле-коляске посреди сцены, пустой и белой, как приемный покой в больнице. Остальные персонажи бродят вокруг него и разговаривают по белым телефонам. Свинтуса срисовали с Бриджит Полк. А Вульва - это была Вива, и она должна была говорить с Энди по телефону о вещах вроде: «Энди, ты когда-нибудь представлял себе обезьянье говно, как ты думаешь, на что оно похоже? И вообще, кто-нибудь когда-нибудь видел обезьянье говно? Я думаю, работники зоопарка наверняка видели. А я вот никогда не видела, а вот что касается коровьего говна, разве коровье говно не…»

Джейн Каунти: Осью «Свинтуса» была девушка, которая играла Бриджит Полк, - она ширялась все время спидом и несла всякую чушь. Все остальные актеры крутились вокруг нее и болтали о своих фетишах и извращениях. Джейн Каллалотс, которая участвовала в постановке «Heaven Grand in Amber Orbit», изображала Пола Морисси. Она катала Энди Уорхола (его играл Тони Занетта) в кресле на колесиках. Тот просто сидел и гундел: «Мммм… Ну… ээээ…»

Ли Чайлдерс: Вот в общих чертах и вся пьеса. Я был помощником режиссера в обеих постановках. Шесть недель мы выступали в Нью-Йорке, и потом еще шесть - в Лондоне. Но именно в Лондоне случился гигантский, чудовищный скандал. Глупые дети, мы ничего не знали о лондонской бульварной прессе. Как-то раз Джери Миллер отправилась на фотосессию к парадному входу дома королевы-матери. Стоило Джери вытащить свои сиськи наружу, как ее арестовали. И сразу же на первых полосах бульварных газетенок замелькало: «Порно-актриса из «Свинтуса» трясет сиськами перед домом королевы-матери». Они даже процитировали Джери: «Чего вы прицепились к сиськам? Они есть даже у королевы».

Для местных СМИ мы были настоящей находкой, и даже не догадывались об этом. А Черри Ванилла решила, что мы будем выдавать себя за рок-н-ролльных журналистов из Нью-Йорка. Она просекла, что под этим соусом можно попробовать провернуть несколько авантюр. Черри позвонила редактору журнала «Цирк», о чем-то там с ним покалякала, и он ответил: «Хрен с вами, делайте что хотите, ссылайтесь на меня. Но если мне позвонят - я ничего не знаю, учтите».

И вот мы представляемся музыкальными журналистами из журнала «Цирк», типа пишем про рок-н-ролл и все такое. Черри прикидывалась репортером, я - фотографом, и, черт возьми, это работало! Нас везде пускали за сцену. Каждую неделю мы покупали New Musical Express и читали, кто где выступает, выбирали, куда бы пойти. Видели всех - Марка Болана, Рода Стюарта…

Как-то раз мне на глаза попалась маленькая рекламка - пара сантиметров в одной колонке. Там было написано: «Дэвид Боуи в клубе “Кантри”». Я читал о нем в статье Джона Мендельсона. Говорю: «О! Дэвид Боуи! Говорят, этот черт наряжается в платья». Наши ответили: «Ух ты! Супер, пойдем, посмотрим». Мы позвонили, и нас внесли в список приглашенных - меня, Черри, Уэйна Каунти. Клуб оказался ужасно тесным, туда с трудом влезало тридцать человек. А мое первое впечатление от Дэвида Боуи было такое: «Полный отстой. Скукотища». Дэвид был одет в желтые клеши и напялил громадную шляпу.

Джейн Каунти: О Дэвиде Боуи говорили, что он, наверно, гермафродит, все дела, а на самом деле мы увидели волосатого чувака в народном костюме, который сел на табуретку и стал лабать фолк. Мы были так разочарованы… Единственное, что мы могли сказать про него: «Посмотрите на этого пробитого фолкового хиппи!»

Тем временем весь зал лицезрел наши черные ногти и крашеные волосы. В то время нельзя было достать яркие панковские краски для волос, но Ли Чайлдерс раздобыл «волшебный маркер» и раскрасил себе всю шевелюру в разные цвета. Так вот, вдруг Дэвид Боуи произносит: «У нас в гостях сегодня люди из “Свинтуса” Энди Уорхола. Попросим их встать!»

Ну, нам пришлось встать. Черри поднялась, обнажила грудь и потрясла сиськами. Это было круто! Мы устраивали скандалы везде.

Ли Чайлдерс: Дэвид разочаровал нас, но его жена, Анджела Боуи, наоборот, всем понравилась. Энджи была шумной, изобретательной, сумасшедшей, она хватала нас за яйца и ржала, как лошадь - короче, веселилась.

В общем, пока мы шли от них домой, мы говорили об Энджи, а не о Дэвиде. А буквально на следующий вечер от них пришло приглашение в гей-бар «Твое и мое» на Хайгроув, там мы познакомились с Дэвидом получше, оценили его чувство юмора и зауважали. К нашему отъезду из Англии мы были просто влюблены в Дэвида.

Джейн Каунти: Дэвид подпал под наше влияние и начал менять свой имидж. После знакомства с нами он стал грамотно наряжаться. Когда-то я заметила, что Джеки Кертис выбривает себе брови, - и стала делать так же. Дэвид стал выбривать брови вслед за мной. Он начал красить ногти, даже ходил с накрашенными ногтями по ночным клубам, как мы. Дэвид сменил образ, в нем появилась и начала развиваться фриковость.

Глава 10

Земля тысячи танцев

Дэнни Филдс: Для меня «У Макса в Канзас-сити» навсегда останется подсобкой в подвале. Позже, когда в 1973 году появились постоянные группы и они выступали наверху, на сцене, «Макс» стал совсем другим местом. Наверху была дискотека, Уэйн Каунти ставил пластинки - и все было ништяк. Но это был не подвал. Не подсобка. По-настоящему клевый период закончился сразу же, как только набрали команды - вслед за ними приперлась огромная туча всякого отребья. Было время, когда «У Макса» считался привилегированной подвальной точкой, и туда могли попасть только свои. А как только на улице выстроились очереди желающих попасть на концерт, «Макс» кончился.

Айлин Полк: Я ходила к «Максу» каждый вечер. Каждый божий вечер. Поначалу там было полно ребят Уорхола. В то время частенько можно было встретить самого Энди и его бригаду: Виву, Джейн Форт, Джо Даллесандро. Пьяного Тэйлора Мида, отвисающего в углу. Или какую-нибудь полоумную девчонку, с дредлоками и детской куклой в руках, разговаривающую сама с собой. Фабрика Уорхола была на Сорок седьмой улице, но потом они переехали на Семнадцатую, сразу после Юнион-Сквер-парк, в паре кварталов от «Макса». Проходишь через парк - и можешь потусоваться на Фабрике, если у «Макса» закрыто. Кстати, там постоянно ошивались люди с камерами и снимали всех подряд. Чем-то напоминает кусок из клипа Doors, когда они там познакомились с Нико, трахались и вмазывались героином.

Потом людей Уорхола потихонечку стали вытеснять всякие глиттерные группы: Jo Jo Gun, New York Dolls, Slade, Sir Lord Baltimore. Я была не против потусоваться с каким-нибудь перцем из перспективной команды. Но никогда не стала бы встречаться с рок-звездами, а уж тем более - трахаться с ними. И даже если и встречалась, все равно боялась с ними трахаться. Так что я не трахалась с мужиками, которые приходили клеить подвыпивших фанаток. Обычно все заканчивалось сексом с кем-нибудь из друзей. Мне нравятся люди, которые добровольно ведут себя, как мудаки. И наплевать на тех, кто корчит из себя шоколадку: «Я хочу, чтобы меня видели только с самым крутым парнем».

Дункан Хана: Мы с Дэнни Филдсом отвисали в нашем обычном закутке, с парой бутылочек бренди в загашнике. Тут подошел Лу Рид - у этого чувака на башке были выстрижены мальтийские кресты. Шел 1973 год. Лу подошел и окликнул Дэнни, тот сказал: «О, Лу! Присаживайся». Сидим себе втроем, познакомились, и тут Лу выдал: «Эй, он похож на Дэвида Кэссиди, прикинь!»

Я ответил: «Да ну его в жопу. Не нравится мне Дэвид Кэссиди». Но Лу уже понесло: «Да ты чего! Ты же вылитый… Дэнни, что скажешь? Ну погляди - натуральный Дэвид Кэссиди!» Дальше они обсуждали меня в третьем лице: «Похожа ли она на Дэвида Кэссиди?»

Через какое-то время они переключились на Реймонда Чандлера. А я как раз его всего прочитал. Ну, думаю, я, вроде как в теме, рядом мой кумир, Лу Рид. И у нас будет отличный интеллектуальный разговор о Реймонде Чандлере. Класс!

Лу погнал про эпизод, которой якобы из «Высокого окна». Я сказал: «Не-не, это было в “Сестричке”». Он сказал: «Чиво?» Я объяснил: «Да, это было в “Сестричке”, только что ее прочитал. Книжка - супер, и я помню этот самый эпизод…»

Лу повернулся к Дэнни: «Эй, Дэнни. Смотри-ка - говорящая. Интересно, а думать она умеет? Она читала, прикинь?»

Ну, думаю, блин. Я, типа, тупая блондинка.

Лу продолжал: «Слышь, Дэнни, а она вообще что из себя представляет?» Дэнни ответил: «Ну, студентка-гуманитарий». Лу: «А, бля, гуманитарий, ты подумай!». И все. Как в кошмаре. Погано общаться с кумирами, если ты всего лишь студентка. Ну, как будто ты - кусок говна. Короче, я понял: «Пусть тебя видят, но не слышат. Ты - погремушка, мелочь. Приблуда. Охуенно. Вот мой кумир, я наконец-то с ним познакомился! Но с ним не стоит разговаривать».

Дэнни ушел в туалет, а Лу повернулся ко мне и спросил: «Эй, ты - девчонка Дэнни?» Я сказал: «Нет, нет, Дэнни - просто мой друг». Лу не унимался: «То есть ты не с ним? Вы не спите вместе?». Я ответил: «Да нет, он - просто мой друг!» Лу продолжал: «Ну, может ты станешь моим Дэвидом Кэссиди?» Я ответил: «Не, это вряд ли». Он сказал: «Ну смотри, а то, может, пойдем ко мне в отель?» Я говорю: «Зачем?» Он мне: «Там ты сможешь насрать мне в рот. Прикинь, какая телега!» Я ответил: «Вряд ли мне это понравится».

Я побелел, как мел. А Лу принялся шептать, типа это должно было меня возбудить: «А что, это вызывает в тебе отвращение?» Я сказал: «Да». Лу сказал: «Ну, давай… давай, я накрою лицо тарелкой, а ты насрешь на тарелку. Давай так?»

Я ответил: «Не думаю, что и это мне понравится».

Он сказал: «Да ладно, ты загоняешься. Давай, повеселимся!»

Я сказал: «Нет. Никакого веселья. Я лучше тут останусь». Он сказал: «И ладно. Хуй с тобой» - или что-то в этом духе. Тут вернулся Дэнни. Лу сказал: «Мне пора, Дэнни!» и исчез. А меня разобрала тоска. Как-то все иначе представлялось. Все вышло совсем не как в книжках: «Боже, я встретил своего кумира, и мы болтали с ним о Реймонде Чандлере!». Вместо этого было: «Можно насрать тебе в рот?»

Когда Лу ушел, Дэнни спросил меня: «Эй, похоже, ты ему понравился». «Сомневаюсь», - пробормотал я. По-моему, я сказал ему: «Лу спрашивал, принадлежу ли я тебе». Дэнни обрадовался - он всегда поддерживал телеги своих друзей - и сказал: «Ну, если ты хочешь - можешь идти с ним». «Чего-то не хочется», - ответил я.

Джейн Каунти: Подсобка была гнездом разврата. Порочное место. Каждый сидел на какой-нибудь дряни. А, например, если надо встать в туалет, ты боялся поворачиваться к ним спиной. Туалет был слева, и приходилось пятиться - только бы не показывать этим людям спину. Иначе - хана. Повернешься спиной - о тебе начнут говорить. Начнут говорить о тебе гадости, как только ты встанешь.

Ли Чайлдерс: Патти Смит и Роберт Мэплторп поначалу никак не могли вписаться в компанию у «Макса». Все из-за внешности. Выглядели они беспонтово. Роберт предпочитал шляпы, мягкие замшевые шляпы, и огромные университетские рубашки. Смотрелось это ужасно. Патти смотрелась чуть круче - она носила уродливое грязное рванье.

Думаю, Микки Раскину не нравилось, как они выглядят. Но надо отметить настойчивость этих ребят: Патти и Роберт сидели на бордюре напротив входа к «Максу» и трепались с каждым, кто входил или выходил оттуда. Я просто офигевал, у меня бы на такое нервов не хватило. Если бы меня не приняли в компанию, я бы, наверно, просто исчез. Но так бы себя вести не смог. Поражаюсь выдержке Патти, она сидела там и говорила: «Я хочу попасть внутрь, но меня не пускают. Отлично, буду сидеть у входа». Типично панковское поведение задолго до появления типичного панковского поведения.

Терри Орк: Патти Смит и Роберт Мэплторп были очаровательной парочкой. Они были ощутимо извращенно чувственны, просто на редкость. Никогда больше такого не встречал. Я постоянно ездил к ним в отель «Челси», частенько мы вместе наряжались, чтобы пойти к «Максу». В «Челси» от них тащились все: Вива, еще кое-какие суперзвезды Уорхола, Бобби Ньювирт. Мэплторп еще был очень правильным. Больше всего смахивал на заблудшего католического юношу.

Джек Уоллс: Уверен, Патти и Роберта прикалывала телега стать суперзвездами Уорхола. Из своих попыток ворваться в «Макс» они устраивали настоящие спектакли. В ход шло все, что могло привлечь внимание: карандаши для глаз, помада, черный лак для ногтей - лишь бы попасть внутрь, в подсобку. Но, тем не менее, на них упорно клали хуй.

Дэнни Филдс: В изложении Патти эта история звучала изумительно. Они с Робертом приходили к «Максу» каждый вечер, вставали на входе и таращились на богемную тусовку с единственной целью дождаться, когда кто-нибудь пригласит их присесть за столик или хотя бы просто войти внутрь. Завсегдатаи уже привыкли видеть эту милую сексуальную парочку, торчащую в проходе. Но никто не втыкал, кто они такие и почему не заходят внутрь. Тупеж продолжался день за днем. В конце концов, я не выдержал и сказал: «Эй, чего стоите? Заходите и садитесь. Вы кто будете?» Патти потом вспоминала, что я оказался единственным в «Максе», кто предложил им зайти и присесть. А получилось действительно смешно: «Да заходите уже, хватит торчать в дверях. Прикольно смотритесь, кто такие?»

Пенни Экейд: Патти - это человек, который в девять утра мог поднять меня криком: «Пенни!» Я спрашивала: «В чем дело, Патти?» Она отвечала: «Сегодня день рождения Бобби». «Какого Бобби?» «Бобби Дилана». Всю жизнь ее глючило, будто бы она Джон Леннон, или Пол Маккартни, или Брайан Джонс, или еще кто-нибудь из рок-звезд.

В ночь, когда умер Брайан Джонс, я была рядом с Патти. У нее была истерика. Она безудержно рыдала. Конечно, я тоже напряглась, но Патти просто постоянно говорила про «малыша Брайана Джонса» и «кости малыша Брайана Джонса». Как будто она говорит с кем-то, кого видит только она. Многие общаются с воображаемыми людьми, но воображаемые друзья Патти - это люди типа Кита Ричардса. Помню, Патти рассказывала мне историю про то, как встретила Эрика Клэптона. Она была с Бобби Ньювиртом, но все время вертелась вокруг Клэптона, пока тот не спросил: «Мы с тобой знакомы?»

Патти ответила: «Не. Мы так, люди маленькие».

Джек Уоллс: Когда Патти гостила в Нью-Джерси у своей матери, ей позвонил Тинкербелл и сказал, что Роберт - педик. Патти была раздавлена. Подумай, что тут делать, как бороться? Если у него другая девушка, тут все более-менее ясно. Но если человек, которого ты любишь, заявляет, что он гей, вот тогда у тебя действительно большая проблема.

Единственное, из-за чего Патти и Роберт спорили раньше, - кто пойдет в прачечную.

Дункан Хана: Когда я первый раз попал в Нью-Йорк, Роберт и Патти все еще встречались. Клевая была парочка. Однажды я случайно встретил Патти, и та сказала: «Знаешь, мы с моим стариком расстаемся». Она очень доверяла мне и рассказала: «Прикинь, его плющит по мужикам. А что делать женщине, если ее парня тянет к мужикам?»

Казалось, что у нее камень упал с души. Она была не виновата в том, что случилось. И она по доброте душевной решила, что я должен знать все подробности. Патти не хотела, чтобы я плохо о ней думал, - и мне это очень льстило. В голову лезло «Вау!», но я промычал что-то типа «Мда-а-а». Это должно было значить: «Тяжело, когда мужик уходит от женщины к другому мужику». Вот.

Джек Уоллс: Роберт Мэплторп родился в пятидесятых. К моменту бунта в Стоунвол в 1969-м, когда началась гомосексуальная революция, ему было то ли девятнадцать, то ли двадцать. Это было целое движение, и в нем участвовали не только геи. В начале семидесятых все окончательно ударились в гомосексуализм. И Роберт тоже стал геем. Как раз в то время появились «грузовички» - около мясокомбината, на Четырнадцатой стрит, стояло несколько грузовиков, где гомики занимались анонимным сексом.

Потом у кого-то хватило ума наплодить клубов - раз уж все тусуются в одном месте, почему бы не продавать там выпивку? Так появились «Шахта» с «Наковальней» - и это стало апогеем разврата: «золотой дождь», копрофагия, фистинг, «чебурашки»

. Туча народу предпочитала проводить свое время там. Все ебались так, как будто завтра наступит конец света.

Терри Орк: Не знаю, с чего там с все началось: гомосексуальность ли Роберта вылезла наружу или Патти начала заигрывать с рок-звездами. Вообще, Патти жила на публику. Целовала кого-нибудь - и смотрела на тебя. Чтобы убедиться, что ты все видел. Ну, как будто играла богемную даму из Парижа двадцатых. Она совершенно сознательно жила, как на сцене, и ебалась со звездами. Она этим гордилась. А кончилось все затяжным романом с Тодом Рандгреном.

Патти Смит: Если бы я столько не загонялась по поводу себя, то стала бы убогим понтогоном. Ну вот, почитай мою книжку, «Седьмое небо», и кого ты в ней найдешь?

Эдди Седжвик, Мариан Фэйтфул, Жанна Д'Арк, Фрэнк Синатра - вот люди, которые мне действительно нравятся. Но я называю их имена не понта ради, а чтобы подчеркнуть: вот совсем другая часть моего «Я». Внутри меня живут мои герои.

Биби Бьюэл: Тод Рандгрен познакомил нас с Патти - его предыдущей подружкой. И она мне сразу же понравилась. Она сказала, что я похожа на Аниту Палленберг, Нико и Мариан Фэйтфул в одном флаконе. Да-да, прямо так и сказала. А потом еще добавила: «Тебе нужно постричься и сделать себе “перья”». Тогда волосы были длинными, а Патти порекомендовала мне «перья» - я так и сделала. Правда, позже она пыталась уговорить меня покраситься в блондинку - но я отказалась.

Патти сходила по мне с ума. Каждый день я ездила к ней в гости. Стоило мне только показаться на Двадцать третьей стрит, где они жили с Аленом Ланьером, и неважно, чем они занимались до этого: трахались, или она в очередной раз разгребала какой-нибудь из своих загонов, или что-то писала, - Патти все равно пускала меня в дом.

Как-то мы сидели и трепались, и она призналась: «Блин, я так хочу петь». Я сказала: «И я тоже!» Это произошло задолго до того, как она стала петь по-настоящему. И вот мы заводили чьи-нибудь записи и подпевали, как могли. Ставили «Gimme Danger» и старались подражать, насколько хватало глоток. Патти говорила: «Мда, вот так учатся правильному вокалу». Мы брали расчески вместо микрофонов, вставали перед зеркалом и пели, пели, пели. Это было очень здорово - Патти была такая клевая. Иногда я приносила травку, а Патти не могла много курить - ее взводило и уносило после второй затяжки, она уходила в себя, как астронавт в открытый космос, затевала философские разговоры и рассказывала мне истории о Сэме Шепарде.

Я была так молода и безумна - каждый раз, когда у нас с Тодом случались напряги, я бежала к Патти. Она все еще любила его. Поэтому ей было нелегко терпеть маленькую засранку, которая то и дело бегала к ней за советом по поводу Тода. Иногда я ловила их на том, как они обнимаются или еще что, и бесилась, как ребенок. Я подскакивала к Патти с криками: «Какого черта ты обнимаешься с моим мужиком?» А она говорила: «Расслабься. Все нормально, остынь, сестренка».

Пенни Экейд: Патти была чертовски энергичной и всегда себе на уме. Она хотела выглядеть, как Кит Ричардс, курить, как Жанна Моро, ходить, как Боб Дилан и писать в стиле Артюра Рембо. Чудовищная коллекция масок и икон, которые она каждый раз на себя примеряла. Сама Патти считала это крайне романтичным. Когда-то она поступила в педагогический колледж, хотела стать учителем - но потом разом вырвалась из повседневной жизни рабочего класса Нью-Джерси.

Тогда я не могла себе этого представить. Не могла подумать, что заниматься творчеством лучше, чем преподавать домоводство.

Биби Бьюэл: Это Патти Смит уговорила меня сниматься для журнала Playboy. К тому времени я уже снималась для обложек в Revlon, Intimate и Wella. Это были хорошие деньги. Но подражала я отнюдь не моделям. Я преклонялась перед такими девушками, как Анита Палленберг и Мариан Фэйтфул

, смотрела на них снизу вверх и стремилась стать, как они.

Когда Playboy предложил мне сниматься, Патти сказала: «Эх, почему они не пришли ко мне. Я бы сразу согласилась». У Патти были здоровые сиськи, правда, многие этого не замечали. Вообще, она была довольно щедро сложена и всегда очень гордилась этим. Патти показала мне фотографии Бриджит Бардо, Урсулы Андрес, Ракель Уэлш и всякие фотографии из Playboy. Она говорила: «Playboy - это как кока-кола. Это Энди Уорхол. Этот журнал - часть Америки». Она говорила: «Давай. Будет просто супер. Ты взъебешь эту моднятину».

К тому моменту меня обуревали мечты собрать музыкальную группу. Но Патти пыталась объяснить мне, что раз уж я так долго работала моделью, будет непросто сменить тему. Она считала, что лучший способ порвать с миром моды, смыть клеймо детства и избавиться от имиджа подружки рок-н-ролльщиков - сделать что-нибудь очень смелое. Но сделать красиво. Например, пойти в Playboy.

Я воспринимала феминизм Патти как идею «не быть жертвой». Правильные женщины должны делать свой выбор с холодной головой и бунтарским огнем в груди.

Работа с Playboy была бунтарским жестом. Моя карьера в этой стране закончилась - потому что в большой моде работы бы мне никто не дал. Мне остались только журналы типа Cosmopolitan. От меня отказались все серьезные клиенты. И Avon, и Butterick. Нормальные журналы мод больше не связывались со мной.

О чем тут жалеть?

Пенни Экейд: Я всегда воспринимала Патти и Роберта как брата и сестру. И понимала, что Роберт - гей, но Патти упорно говорила о нем, как о своем парне. Мои отношения с геями начались с четырнадцати лет, мне знакомо чувство пылкой, но несексуальной влюбленности в гея. В общем, я никогда не поверю, что у Патти были сексуальные отношения с Робертом. Хотя, возможно, что-то у них и было. В любом случае, Патти всегда казалась чем-то похожей на меня - женщиной гомика. Мне прекрасно известно, что у них были проблемы. И что Патти ужасно злилась и расстраивалась. Я любила ее. Да, я была влюблена в Патти, и мне казалось, что она тоже влюблена в меня.

У нас установились романтически-дружеские отношения. Очень старомодно, никакой физической любви, хотя была и она.

Патти Смит: Ну да, я как-то пробовала заниматься этим с девушкой, мне не понравилось. Слишком мягко. А я люблю твердость. Мне нравится мужская волосня. Мне нравится член. Мне нравятся мышцы. И не нравятся все эти мягкие титьки.

Пенни Аркейд: Ну, вообще-то нельзя сказать, что Патти меня физически привлекала. Да и не думаю, чтобы я ее возбуждала. Да, мы занимались любовью, но только один раз. Все случилось из-за эмоционального влечения, а не из-за физического. Я чувствовала так много всего по отношению к Патти…

Правда, вскоре все изменилось. Как-то мы с Патти отвисали у «Макса», тупили от нечего делать. Сидели втроем с Мисс Кристиной из GTO - и решили сколотить свою группу. Я, Патти и Мисс Кристина.

Ни я, ни Мисс Кристина не относились к этому серьезно. Точнее, я, конечно, хотела группу, но не знала, что это такое. И вот, пошли слухи, что мы собираем группу. Потом, наверно, Дэнни Филдс поговорил со Стивом Полом и рассказал ему, что мы чего-то там замышляем - потому что спустя несколько дней, когда я пришла, как обычно, к «Максу», меня там ждала телеграмма от Стива Пола. Там говорилось: «Ни с кем, кроме меня, ничего не подписывай!»

«Что за черт?» - подумала я. Я ничего не понимала. И совсем странным казалось мне поведение Патти: я заметила, что она очень нервничает из-за этой телеги с группой. Я-то просто прикалывалась. А в жизни Патти началось что-то серьезное. Что-то, чего я не понимала.

Я не понимала, что она увидела: она может действительно сделать что-то стоящее.

Глава 11

Звездное небо поэзии

Джим Кэролл: Как-то ночью я шел к себе в отель «Челси». У входа в отель встретил Патти Смит и Роберта Мэплторпа - стоят перед входом в отель и собачатся… Патти меня увидела, прекратила ругань, подошла и сказала: «Ты ведь Джим Кэролл? А я - Патти. Привет».

Мы встречались и раньше - я замечал, что она разглядывала меня в «Максе» и на чтениях Поэтического Проекта в церкви святого Марка. К тому времени за мной уже успела закрепиться репутация поэта.

И она сказала: «Давай я к тебе завтра зайду? Тут есть книжечка одна, хочу ее тебе дать».

Я говорю: «Ладно, давай. Я живу в номере…»

Патти перебила: «Я знаю, в каком ты номере».

На следующий день она зашла. Насколько я помню, именно в этот день мы толком познакомились. С собой у нее была книга. Кажется, о каком-то индейском племени.

Патти пыталась заставить меня переехать на чердак, где они жили с Робертом. Это откровенно пугало. Она знала, что я встречаюсь с Деврой, манекенщицей - настоящей моделью в духе шестидесятых, в стиле не какой-нибудь Твигги, а настоящей Джин Шримптон - и я реально ее хотел. Патти же говорила: «Чувак, это пустая трата времени, забей на нее. Ты с ней встречаешься только потому, что она смотрится отличным дополнением к твой персоне. Я - та девушка, которая тебе действительно нужна».

Писательница Патриция Морисроу в биографии Мэплторпа пишет, что Патти все-таки затащила меня к себе. Ну, в общем, да. Но только с манекенщицей я все равно встречался.

Наши отношения не затянулись надолго. Я был первым парнем, с которым она встречалась там, на чердаке. И Роберт Мэплторп абсолютно не напрягался по этому поводу. Наоборот, мы с ним нашли общий язык. Он постоянно задавал кучу вопросов о самых разных вещах - он хотел знать, как можно изменить социальный статус. Он был в курсе, что я как раз парень с улицы, который раньше ходил в престижную частную школу.

Он знал, что у меня есть богатые друзья, но никогда не просил с ними познакомить. Он просто хотел научиться быть более утонченным. Но я не мог его этому научить, я лишь посоветовал ему читать больше книг. Прикинь, он вообще не читал. Дальнейшие его потуги оказались чудовищно нелепыми, как мотоцикл в шелках и бархате. Как свадебный торт мисс Хэвишем в «Больших ожиданиях». Но на самом деле он просто искал себя - собственную сущность и свое творческое «я».

Роберт постоянно разговаривал со мной вот о чем: почему я решил, что я не гей, несмотря на то, что время от времени выхожу на панель ловить мужиков? Мол, разве мне это не нравится? Я ответил: «Да, но я сначала беру с них деньги, Роберт. Так вот. А потом говорю, что больше не буду с ними встречаться».

Так что я признавал только один трах в одни руки. А Роберт все пытался успокоить себя, мол, он хотя бы бисексуал. Но в душе твердо знал, что он - гей. И пути назад уже нет.

Я просто принимал это как данность. Патти никогда при мне не говорила о Роберте, как о своем парне. В ее рассказах они больше были похожи на брата и сестру. Сама по себе Патти была очень старомодной. До того, как я перебрался на чердак, она каждое утро приносила мне в «Челси» завтрак - кофе, шоколадные пончики и пинту шоколадного итальянского мороженого. Бриджит Полк пыталась снять меня с героина, заменив его спидом, и это было нелепо. Тем летом мне стало хуже в десять раз. Я был вынужден вернуться к героину, чтобы не двинуть копыта. Патти работала в книжном магазине Скрибнера и воровала там деньги, чтобы я мог затариться герой. В общем, это был один из моих самых страшных наркоманских периодов. Но как же было здорово! Помнится, я был уверен, что она тотально сидит на спиде. Но Патти никогда не принимала никаких наркотиков. И это удивляло еще больше. Казалось, что Патти берет на себя часть моих страданий.

Патти постоянно смотрела, как я сплю. Представь, просыпаюсь и вижу, что она на меня смотрит. Кстати, кто-то еще рассказывал, что ей нравилось смотреть на спящих парней…

Я знал Патти с лучшей стороны: очень преданная и любящая. Короче, я так и не расстался с этой манекенщицей. Поэтому когда вдруг появился Сэм Шепард, я подумал: «Ну что ж, hasta la vista!»

Ленни Кай: Я написал заметку в Jazz and Pop и назвал ее «Лучшее из а капелла». Патти позвала меня, потому что она ее сильно воткнула. Я работал в «Виллидж Олдис», и она стала заезжать туда субботними ночами. Мы заводили Deauvilles или Moonglows и танцевали и в итоге близко сошлись. Она поинтересовалась, не подыграю ли я ей на гитаре на предстоящих поэтических чтениях в церкви святого Марка.

Джерард Маланга: Терри Орк познакомил меня с Патти Смит и Робертом Мэплторпом. Патти прислала мне несколько стихов, и я ответил ей в весьма восторженном тоне. Должен признаться, она была панком в последней стадии: от мозгов до кончиков ногтей. В ответном письме она написала: «Я все равно считаю, что пишу стихи лучше тебя». В какой-то степени это было шуткой. Но с другой стороны, она говорила вполне серьезно.

Я тут же заинтересовался этой особой, у нее был настоящий талант. Поэтому я организовал наши с ней совместные чтения на Поэтическом Проекте в церкви святого Марка.

Ленни Кай: В первую очередь мы представили «Мэкки-Ножа», потому как был день рождения Бертольда Брехта. А потом Патти прочитала целую пачку стихов, в том числе и «Богохульство», то, где «Иисус умер за чьи-то грехи…»

Потом мы сыграли ее песенку про Джесси Джеймса, потом «Балладу про плохого мальчика», где заводится гитара, нарастает громкость, темп все ускоряется и ускоряется, а в конце я должен был сыграть атональный зубодробительный соляк. Мне кажется, это именно тот набор, который нам всем необходим: твой любимый хит, немного попсы и атональный соляк.

Мы сорвали банк. Казалось, Джерард не сводил с нас глаз. Смена поколений «У Макса» не могла остаться незамеченной, а Джерард был представителем компании Уорхола, он помогал поднимать «Макс» на самом старте. Но в семидесятых там плотно осели рокеры, и порядки поменялись.

Джим Кэролл: Кто-то спросил Нико, не хочет ли она поучаствовать в чтениях Поэтического Проекта, поэтому она сказала мне: «Ты у нас вроде как молодой поэт? Меня тут зовут читать стихи в церкви святого Марка. Ты там выступал?»

Я ответил: «Да, было дело». Я был поражен до глубины души. Прикинь, чувак, эта тевтонская красавица спрашивает меня о моих стихах и читает наизусть свои.

Они были ужасны, ха-ха-ха!

Джерард Маланга: После того, как мы с Патти выступили вместе, я помог ей издать книгу через «Телеграф букс». Виктор Бокрис и Эндрю Вайли заигрывали со мной на тему издать сборник моих стихов, а я, в свою очередь, посоветовал им издать сборник Патти. И точно так же порекомендовал им издать «Книгу шрамов» Бриджит Полк. Я договорился с ними на две-три книги.

Виктор Бокрис: У Эндрю Вайли была книжная витрина на Джонс-стрит. Там и расположилась штаб-квартира «Телеграф букс». Эндрю жил в задней комнате, и я приезжал к нему из Филадельфии раз в неделю.

По телефону же мы общались каждый день. Он звонил мне в Филадельфию и говорил: «Я тут отвисаю с Патти Смит, она офигительная, ля-ля-ля, ее парень - из Blue Oyster Cult.

В конце концов, Эндрю познакомил меня с Патти. Мы встретились Двадцать третьей стрит, где она жила с Робертом Мэплторпом. Похоже было, что она там тупо отвисает. У Мэплторпа на стенах была развешана огромная коллекция полароидных фотографий сексуального толка. Не сказать, что на всех был голубой

0

32

В следующий раз я встретился с Патти в Нью-Йорке, когда приехал передать ей экземпляры ее первого сборника, изданного нами. Он назывался «Седьмое небо». Обычно, если кто-то печатает свою книгу, ему выдаются шесть авторских экземпляров. Но тут мы решили выдать Патти сорок, догнав, что она - настоящая рекламная машина и что сама раздаст книги нужным людям.

И вот я забрался на ее чердак с мешком книг под мышкой. Патти сильно напряглась, кто-то ей наплел ерунды, мол, «Дура, на фига ты с ними связалась? Как ты могла им позволить тебя издавать, не заключив никакого договора? Когда ты станешь знаменитой, они продадут миллионы экземпляров и сделают кучу денег!» Так что она на меня набросилась буквально с порога. К сожалению, в тот момент хладнокровие и дипломатичность оставили меня, и я сказал Патти: «Что ты за хуйню порешь?!»

Я был обижен до глубины души. Ведь я положил массу сил на то, чтобы эта книга вышла. Патти же сказала: «Да вы собираетесь наварить на этом вагон денег!»

Я ответил: «Патти, никто не покупает сборники стихов. Даже за гроши. Поэтому у нас с этого не будет никаких ДЕНЕГ. К сожалению, тут все совсем по-другому работает. Мы выпустили книгу потому, что считаем тебя достойной этого. И потому что нам самим это в радость».

Она вроде как расслабилась. Тут я сделал эдакий финт ушами - мы проделывали его миллионы раз, чтобы польстить людям. Я сказал: «Слушай, есть отличная идея. Я хочу взять у тебя интервью. Более того, я могу потом опубликовать его в одном хип-журнале в Филадельфии!»

Патти ответила: «Отлично», и, по-моему, мы устроили интервью той же ночью. Скорее всего, это было первое интервью в ее жизни. Оно получилось очень длинным и интересным: Патти рассказывала свою историю.

Патти Смит: Я работала на фабрике, проверяла детско-колясочные бамперо-бибикалки. Пришло время ленча. В это время к нам приходил чувак с маленькой тележкой, развозил обалденные сэндвичи с сосиской. Мне захотелось сэндвич. Он стоил чего-то вроде доллара сорока пяти. Захотелось мне, значит, сэндвич… А этот чувак приносил только две штуки в день. И тетки, которые командовали нашей фабрикой, Стелла Дрэгон и Дотти Нук, уже купили оба.

Больше я ничего не хотела. Бывает такое: хочется чего-то - хоть плачь! Я буквально помирала от тоски по горячему сэндвичу. Чтобы развеяться, решила пройтись на ту сторону железной дороги, к маленькому книжному магазинчику. Иду и высматриваю: чего бы такого почитать? Вдруг вижу: «Озарения». Ну, знаешь, дешевенькая такая книжка, в мягком переплете, «Озарения» Рембо. По-моему, эта книжка была у каждого ребенка. В ней - грубая крупнозернистая фотка самого Рембо. Я подумала: «Неужели он так изящно выглядит?» Этот тип выглядел как гений. Я буквально вцепилась в эту книгу. Даже не знала, о чем она, мне просто понравилось это сильное имя: Рембо. Я, кажется, даже назвала его «Римбод» и думала, что он очень крутой.

И вот иду обратно на фабрику. Читаю книжку. С одной стороны она была на французском, с другой - на английском. И это чуть не стоило мне работы. Дотти Нук увидела, что я читаю что-то на иностранном языке, подошла и спросила: «Зачем ты читаешь всякую иностранщину?»

Я отвечаю: «Да нет, это не иностранщина».

Она говорит: «Иностранщина! И наверняка коммунистическая. Вся иностранщина - про коммунистов!»

Она орала так громко, что народ подумал, будто бы я читаю «Коммунистический манифест» или типа того. Все сбежались, начался страшный бардак. В порыве бешенства я свалила с фабрики и пошла домой. Так что я поняла, что это очень важная книга, еще до того, как ее прочла.

Я буквально влюбилась в нее. Благодарение богу, что так случилось, потому что это было очень здорово.

Джим Кэролл: Моя бывшая прислала мне ротаторный журнал из Филадельфии. Там было интервью с Патти. Один из вопросов звучал так: «С какими тремя поэтами ты бы хотела отправиться в турне?». И Патти ответила: «Мохаммед Али, Джим Кэролл и Бернадетт Мейер». Она сказала, что я - «единственный настоящий поэт в Америке».

Патти подарила мне экземпляр «Седьмого неба» и, конечно же, рассказала, какие стихи посвящались непосредственно мне. Правда, я думаю, что она говорила то же самое куче народу. И уверен, что именно мне посвящены только те стихи, которые она показывала мне сразу.

Джерард Маланга: Книжка вышла. И я прихуел от Патти. Потому что в ней она благодарила какую-то Аниту Палленберг, которую даже не знала, Бобби Ньювирта и кого-то еще.

Не то чтобы мне хотелось благодарности или признания… Но я один из тех, благодаря кому эта книга увидела свет. В продвижение таланта Патти я вложил дикую тучу сил. Что она собой представляла? А ничего, и звать ее никак! Но я поддерживал ее, потому что видел в ней искру художественного таланта. Бросил все дела, выкручивал людям руки, принес ей популярность на блюдечке. И что в итоге? Она поворачивается ко мне спиной и выражает благодарность Бобби Ньювирту?

В самом деле, что за черт? Я никогда с ней этого открыто не обсуждал, но всю дорогу бесился, как дьявол. Она написала эту благодарность Бобби Ньювирту наверняка потому, что крутила с ним шашни. Да и пускай, но что он для нее сделал? Разве что познакомил с Диланом… Короче, тут дело нечисто.

Эд Фридмен: Однажды вечером на чтениях Патти представляла Рут Клигмен, подружку Джексона Поллока. Вступление было такое: «Когда я росла в Джерси, представьте, пределом моих мечтаний было стать подружкой великого художника, музыканта или артиста, представьте, и поэтому первое, что я сделала, когда свалила из дома, - стала девушкой Роберта Мэплторпа. Прикинь, Рут Клигмен, насколько больше возможностей у тебя? Насколько больше?!»

Думаю, Рут прихуела. Я бы не выдержал: подаешь себя как поэта с серьезными намерениями, а тебя представляют как подстилку для художников.

Гораздо позже я сказал: «А, Патти. Как ты тогда представила…»

Патти тупо взглянула на меня: «Че, я плохо выглядела, да?»

Джим Кэролл: Патти жаловалась, что никак не может договориться об участии в очередных чтениях Поэтического Проекта, говорила: «Они просто завидуют… Я так всем понравилась тогда». Думается мне, так оно и было. Короче, я им заявил, что на следующие чтения выйду вместе с Патти.

В тот день я отвисал в Ри, в Нью-Йорке, у моего приятеля Вилли, персонажа «Дневников баскетболиста». Вилли был типа один из немногих нарков в районе. Тем утром ебаный местный шериф решил, что пора его брать. И как раз во время рейда, на рассвете, мне посчастливилось сидеть у Вилли дома. Они нашли только коповскую дудку с остатками внутри, но нас повязали все равно. Пришлось переться в местный обезьянник. Но чуть раньше я заказал в местном ресторане одно из лучших на моей памяти блюд итальянской кухни. И только потом они отвезли нас в Уайт-плейнс, чтобы завести дело. А еще позже судья отклонил его рассмотрение.

Время шло уже к полуночи. Хвала небесам, нам не грозила ночевка в обезьяннике. Не так уж плохо для него получилось, для обезьянника-то. Серьезно. Но я пропустил чтения. Никто не знал, где я. А Патти начинала свою часть, предварив ее словами «Ну, все мы знаем, что у Джима кое-какие проблемы…»

Думаю, что Энн Уолдмен и все остальные в Поэтическом Проекте обалдели: ты ж прикинь, «Джим-то, оказывается, такой ненадежный чувак!».

Патти ответила что-то в духе: «Вам нравится, что он бунтарь, да? Но как только дело касается вас самих, вам сразу перестает нравиться? Ну что же, за Джима Кэролла…»

В любом случае, вечер был за ней. И она могла распоряжаться им, как хотела. Сам хорош - попал к мусорам и тем самым дал ей в два раза больше времени на выступление.

Патти Смит: Все поэты в церкви святого Марка - сплошные рохли. Эти пиздоболы писали что-то типа: «Сегодня в 9:15 мы с Бриджит на пару загоняли по вене спид…» Клево получалось. На словах. Но стоило Джиму Кэроллу под кайфом ввалиться туда и начать блевать, как их тут же воротило. Видите ли, это уже не стихи, и типа так не катит.

Пока ты просто умеешь играть словами - все отлично. Но если ты на самом деле живешь этим - все, труба. Стоять к тебе лицом им не по кайфу. Джим Кэролл был единственным шансом Поэтического Проекта церкви святого Марка подружиться с реальностью, он был единственным настоящим в этой тусовке. В смысле, настоящим поэтом. Наркоман. Бисексуал. Его выебали насквозь, это сделал каждый гений Америки - и мужчины, и женщины. Он все пропускал через себя. Его образ жизни отвратителен. Иногда приходилось выволакивать его из канавы. Он сидел в тюрьме. Он - настоящий торчок. Но кто из великих поэтов не таков? Я тащилась от того, что Джим Кэролл написал свои лучшие поэмы в двадцать три - в том же возрасте, что и Рембо. И та же бравада, то же склад ума, что и у Рембо.

Но эти уроды его завернули. Потому что он, видите ли, накосячил. Видите ли, не пришел на собственные чтения. Сидел в тюрьме. И пусть его. Все так и запищали: «Ой, ну мы не можем больше приглашать его на чтения». Полный бред.

Дункан Хана: Про Патти я знал еще до переезда в Нью-Йорк. Чудо-смесь рок-цыпочки, девчонки-поэтессы и чего-то вроде историка, битницы. Экзистенциализм и рок-н-ролл, как раз по мне. Я думал: «Черт, круто!»

Еще в Патти торкал безудержный фанатизм. Ее стихи больше похожи на фанатские письма. Записки поклонника Рембо. Мне это было знакомо, потому как я сам делал то же самое, хранил журналы, строчил послания мертвецам. А она делала все куда увереннее, по-взрослому, так ведь? И ей удавалось делать из этого искусство.

Мы всегда пытались отстраниться от происходящего, быть сбоку припека. Маргиналы, мать твою. Никогда не забуду, как приехал в Нью-Йорк, увидел Патти и сказал: «Эй, тебе, должно быть, нравится Эгон Шиле

Эгон Шиле - венский экспрессионист с чумовой прической. Отсидел за порнографию, умер в двадцать восемь. Короче, почти идеал.

И Патти ответила: «О да! Он супер».

«Хе, тебя, наверное, натурально плющит от него?»

«Да вообще пиздец просто».

Один огромный культ личности, да? И все окутано тайной. Блин, круто было!

Джим Кэролл: Помню, крепко заторчал в комнате у Сэнди Дейли, в отеле «Челси». Где-то спустя год после разрыва с Патти. И вот стою, приобняв ее за талию, и говорю: «Нам стоит держаться вместе, Патти!»

Сдается мне, она уже успела втюриться в Сэма Шепарда. Потому что они с Сэнди переглянулись и нервно захихикали - не иначе как уже успели посудачить, бабы. Ну, и ответ звучал так: «Чувак, ты чего, издеваешься? Сказал бы ты это год назад - и я бы выпрыгнула из окна, малыш. Теперь поздно. Звиняй, Джим».

Прикинь, еще и добавила: «Я же тебе говорила, что ты еще пожалеешь. Надо было оставаться со мной».

Так и случилось, чувак. Может, конечно, получилась лажа с моей стороны. Но, учитывая то, как Патти постоянно шарахалась туда-сюда, вряд ли я мог держать все под своим контролем. В книге Мэплторпа сказано, что она меня бросила после того, как узнала о поэзии все, что знал я, и получила некоторую известность. Но это не совсем так. Мы просто разошлись… Ну, это, блин… Она говорила что-то типа: «Я была верна тебе, а ты продолжал трахаться с манекенщицей!»

Но о поэзии мы говорили очень много. Стихи Патти сильно отличались от моих. У нее было полно дионисийских штучек, я же, скорее, придерживался аполлонической эстетики. Кстати, именно поэтому Патти так удачно пробилась в рок-музыке: ее сумасшествие здорово оттенялось ее очаровательной сентиментальностью. И все это сочеталось с причудливой гневно-очаровательной манерой, также ей присущей.

Она могла пустить все на самотек. Правда, нельзя сказать, что у нее проблемы с внутренней дисциплиной. И для меня это было очень важно. Патти впитывала все, что я говорил о форме, о длинных строках. Но ведь это все чушь, технические заморочки, и никто из нас не собирался меняться. Мне не нравились ее стихи, но некоторые строчки были действительно хороши.

Виктор Бокрис: Джон Калдер, возглавлявший «Калдер и Боярс» - что-то типа английского «Гроув пресс» - согласился издать антологию авторов «Телеграф». Поэтому мы вместе - Эндрю Вайли, Джерард Маланга, Патти Смит и я - в 1972 году отправились в Лондон.

Приезд Джерарда описан в New Musical Express. В статье сказано, что Джерард Маланга выступал на чтениях вместе с Патти Смит и Эндрю Вайли.

Джерард Маланга: Великое выступление. Мы выложились на полную мощь. Я уходил со сцены последним. Место было шикарное. Все обито красным бархатом, как в ковбойском фильме. Я был одет во все белое. Период исключительной духовности, я находился в поиске, как Дон Хуан. Читал Сэлинджера и Кастанеду и возбуждался, ха-ха-ха!

Виктор Бокрис: Джерард в те дни носил все белое. Он только что вернулся из Индии или типа того. Представь: вокруг дикий гвалт, а он садится на землю, скрестив ноги, и начинает декламировать стихи без предупреждения. И вдруг все шикают друг на друга: «Тссссс! Джерард читает!»

Он читал поэзию в духе Роберта Крили, что-то там: «Я смотрел и не видел ТЕБЯ в этом МЕСТЕ. Ты была, словно СВЕТ, льющийся из окна…»

Потом вышла Патти. Она была великолепна. Знала, что делает. К слову, одевалась она тоже с умом. Мешковатая футболка, отлично подчеркивающая грудь - а у нее здоровые такие титьки. На обложке Time Out была фотка, где Патти, обнаженная по пояс, держит молоток наперевес. Из всей одежды - только ожерелье. И прическа а-ля Кит Ричардс.

В ту ночь она читала что-то из своего «Седьмого неба». Но потом она рассказала историю в стихах, начав ее словами: «Я еще не совсем ее закончила… Но там приблизительно так: мальчик смотрит на Иисуса, как он спускается по ступеням…» Потом запнулась где-то в середине и сказала: «Бля, ебать. Забыла…»

Народ оценил: «О, как это прелестно, она забыла стихи». Но Патти выдала: «Бля, ну что за хуйня… Ща все будет», - и дальше придумывала прямо на ходу.

Патти смотрелась, как панк - как панкесса. И это очень, очень хорошо работало. Слушатели были просто ошеломлены. Никто никогда не видел ничего подобного.

После Патти вышел Эндрю Вайли. Поскольку он очень хотел выступать последним, то ему досталось гораздо меньше времени, чем нам. Потому что владельцу порнотеатра пора было уже сворачивать лавочку, а не то его могли загрести. Чувствовалось, что время давит на Эндрю. И, наверно, он понимал, что Патти - гвоздь программы. А когда ты уже увидел выступление звезды, на других смотреть не станешь.

Выходим потом на улицу, решили промочить горло. Вокруг народ завел шарманку: «Парни! Сегодня ночью вы изменили Лондон, все дела». Патти с Джерардом исчезли. Джерард вообще жил в собственном мирке, а Патти была слишком независимой особой, чтобы тусоваться с нами. Думаю, она провела остаток ночи с Сэмом Шепардом.

Джерард Маланга: По странному совпадению Сэм Шепард оказался в Лондоне в одно время с нами. Поэтому, когда я понял, что Патти нужно место, где бы они могли встретиться, я дал ей ключи от своей комнаты в отеле: «Эй, держи. Сегодняшний вечер твой».

Утро после поэтических чтений мы провели вместе за завтраком в Найтсбридже, прямо напротив церкви, куда ходил Эзра Паунд

. А потом отправились на фотосессию для «Телеграф букс».

Виктор Бокрис: Джерард сказал: «Только никому! Сэма Шепарда здесь не было!». Я ответил «Понял», хотя даже не знал, кто такой этот Сэм Шепард. Оказалось, что это вызывающего вида чувак с длинными волосами, который держался поодаль от нас с видом «Никому не говори, что я здесь». Он был женат и не должен был встречаться с Патти.

Есть целая пачка всем известных фотографий - Эндрю в своем берете и кожаной жилетке. Я с длинным белом шарфом. И Патти с черными, как уголь, волосами. Ну что поделать? У каждого в голове живет свой белый таракан.

Джерард Маланга: Вернувшись в Нью-Йорк, Патти Смит и Сэм Шепард написали пьесу под названием «Уста ковбоя». Это были два писателя, у них была связь, и они вместе написали эту пьесу. Это почти как заниматься любовью на сцене.

Терри Орк: Сэм Шепард и Патти Смит репетировали «Уста ковбоя», когда я привел к ним Ника Рэя. Он ставил «Бунтаря без причины». Нужно было, чтобы он оценил постановку. Я изо всех сил пытался найти деньги, чтобы снять спектакль на пленку. Но сразу после премьеры Сэм вдруг простудился и покинул город. Не выдержал напряжения: фактически это была измена на глазах у собственной жены и ребенка... Это было чересчур для него. В-общем, он спекся.

Эд Фридмен: Я видел Патти на групповых чтениях Поэтического Проекта в церкви святого Марка. Она была на голову, да еще и целые плечи выше всех остальных. В первую очередь я говорю о том, как она умела очаровывать публику. Она действительно могла быть звездой и была ей среди поэтов: помесь Рембо и Кита Ричардса, The Velvet Underground и Дженис Джоплин. И она говорила об этих людях. Ее работы звучали романтически. Но она умудрялась совмещать романтизм с характерными чертами попсы. В выступлениях она могла играть, словно настоящий мужчина. Помесь мужчины и женщины. Этакий гермафродит.

В поэме «Изнасилование» она избрала точку зрения мужчины, а объект изнасилования назвала «Душка Гомик».

К тому времени феминизм уверенно набирал обороты. Не думаю, что они считали Патти одним из своих символов, ха-ха-ха. Но, сдается мне, это было частью ее имиджа - она вполне могла бы родиться мужиком.

Как-то раз Патти сказала мне: «Аллен Гинзберг думал, что я - смазливый мальчишка. И пытался меня снять. А я ему сказала: «Смотри на сиськи, Аллен! Обрати внимание на сиськи!»

Патти Смит: Мне особо скрывать нечего. Поэтому я пишу про девчонок, которые прощаются с девственностью. И пишу об этом так, как это делал Лорка. У меня есть одна вещь, там рассказывается, как брат изнасиловал мертвую сестру при свете белой луны, называется «Древо Пениса». Так вот главный герой посмотрел на тело сестры и произнес: «Ты так холодна в смерти. И ты еще холодней ко мне, чем была при жизни».

Большинство моих стихов посвящено женщинам, потому что женщины меня вдохновляют. Лучшие художники - кто? Мужики. А кто их на это вдохновляет? Женщины. Дух мужественности во мне вскормлен женским началом. Я влюбляюсь в мужчин - и они овладевают мной. Мне плевать на эмансипацию. Так что писать о мужиках не получается, поскольку я у них на крючке. Но с бабами я могу быть мужественной, могу сделать их своей музой. И я использую женщин.

Джоуи Рамон: Я встретил Патти в «Кеннис Кэствейс», в самом начале. Она читала стихи. Каждый раз, дочитав стихотворение, она комкала лист и швыряла его на пол. Или, например, читает, читает… Вдруг хватает стул, кидает его через всю комнату, он врезается в стену и разлетается в щепки. Меня так вставляло… Никогда о ней не слышал, но впечатлился будь здоров.

Ричард Хелл: Я решил посмотреть на Патти, когда узнал, что она выступает в гей-клубах, в частности в «Le Jardin». И что она сводит этих чертей с ума. Это меня убило. «Неужели эта публика сходит с ума от стихов какой-то девчонки?»

Патти выворачивала их на полную, это было обалденно, она была очень жестокой, но очаровательной и ранимой одновременно. Абсолютный вперед, без сомнений.

Глава 12

Дом Dolls

Ли Чайлдерс: После того, как кончился ангажемент «Свинтуса», я вернулся в Нью-Йорк и устроился на работу в журнал 16. Потом Лиза Робинсон уговорила Роя Холлингворта, журналиста из лондонского Melody Maker, нанять меня как фотографа. Рой сказал: «Я тут слышал о группе под названием New York Dolls. Подозреваю, что это нечто. И к тому же бесподобное нечто. Поехали, пофоткаем их, заодно интервью возьмем».

Мы отправились на какой-то чердак на Бауэри. И конечно же, New York Dolls хорошо подготовились к встрече. Видимо, как-то пронюхали про визит представителей Melody Maker, поэтому вырядились в женские шмотки и накрасились. Одеваться в женское тогда считалось крутью. Дэвид Йохансен надел прозрачную блузку в горошек. Но мне понравилось. Шел 1970 год, и я был покорен этими эффектными парнями в женской одежде. Помню, я был уверен, что ни одного с нормальной ориентацией среди них нет.

Джерри Нолан: В самом начале аудитория New York Dolls состояла в основном из геев, но, мы-то, само собой, стояли на своем. Нам нравились девки. И позволь сказать тебе кое-что: бабы об этом сразу же прознали. Это мужики почему-то смущались. А тетки знали, что нам по хую, что на нас надето. И они любили нас за это и за то, что нам хватает смелости так выглядеть и поступать. Им это нравилось.

Ли Чайлдерс: Я думал, что все они - пидоры. Конечно же, я ошибался. Но они были очень забавные. Очень, очень забавные - и это важнее для меня, чем женская блузочка, гетеро- или гомосексуальность. Я ведь думал про них именно так, потому что они разговаривали по-пидорски. Они играли геев. Не помню точно, о чем мы болтали, но чего-то про секс, там было полно всякого в духе «хуи и гранд-хуи», ну и так далее.

Я был молод и достаточно наивен. Поэтому принял все за чистую монету, когда Джон Фандерс болтал со мной о «гранд-хуях». На самом деле он нес всякую ересь, потому что хотел получить контракт на запись. Ну, разве не забавные времена были? Я снял пачку отличных фоток, вправду отличных фоток. Никакой пошлости, но их видение мира отражалось в них полностью. Они пригласили меня на следующее шоу, которое должно было состояться на выходных в Центре искусств Мерсера. К их чести, да и моей тоже, замечу: вся дурь - сексуальность, макияж, женские блузки - остались за бортом, стоило мне послушать их всего минуту. Обожаю правильный рок-н-ролл, а ребята оказались стопудовой рок-н-ролльной группой.

Дэвид Йохансен: Когда мы начинали New York Dolls, никто особо не умничал. Кучка перцев, продавцов из магазина, только-только собравшихся вместе. Я стоял у микрофона, Джонни Фандерс лабал на лид-гитаре, Сил Силвейн - на ритме, Артур Кейн играл на басухе, а Билли Мурсия сидел за барабанами. И никто никому не гундел: «Надень вот это или сделай вот то».

Не знаю, откуда пошла эта фишка с глиттером. Мы всегда относились к шмоткам бережно. В смысле - взял старые штаны и надел их еще разок. Мне кажется, «глиттер-рок» назвали так из-за молодежи, которая приходила нас слушать. У них периодически встречались блестки на лице или в прическе. Пресса обозвала все дело «глиттер-роком». Название пошло от какого-то писаки. Но на самом деле мы играли академический рок-н-ролл. Перепевали песенки Отиса Реддинга, Сонни Боя Уильямсона, Арчи Белла и Drells. Короче, никакого глиттер-рока и в помине не было - самый простой рок-н-ролл.

Мы, вообще-то, полагали, что это единственно возможный стиль поведения, если ты играешь в рок-н-ролльной команде. Быть ярким, вызывающим.

Сиринда Фокс: Дэвид Йохансен позаимствовал у Театра абсурда пресловутую скандальность и привнес ее в рок-н-ролл, основав New York Dolls. Стопудово это сделал он. Ведь Дэвид стремился быть настоящим хипстером и плевал на условности. Мне кажется, он очень сильно хотел казаться частью именно театральной сцены. Театр абсурда куда больше захватывает, чем рок-н-ролл. Он более живой, что ли… По крайней мере, его не обстригали, не латали и не вылизывали, лишь бы выкинуть на потребу масс-медиа. Как это делали с тогдашним рок-н-роллом.

Дэвид смотрел на театр с интеллектуальной точки зрения. И он очень хотел попасть в труппу Чарльза Лудлама. Дэвид и Чарльз дружили, и, по-моему, он даже сыграл какую-то эпизодическую роль в постановке Чарльза. Гарпун, что ли, нес, или чего-то там… Но слов у него в роли не было.

В любом случае, ближе подобраться к этому миру он уже не мог. Он был чуть более гетеросексуальным, чем они от него ожидали. Они отвернулись от девушки, с которой гулял Дэвид. Думаю, его это обижало. Дэвид хотел вырваться из границ Стейтен-Айленда, но Уорхолу он был неинтересен и Лудламу тоже. Тогда Дэвид затеял New York Dolls. И больше театральная сцена была ему не нужна. Ничего настолько потрясающего и смешного, блестящего, искрящегося и даже дикого в рок-н-ролле никогда не было. До появления New York Dolls.

Джерри Нолан: Dolls ринулись выступать, в основном по вторникам в Центре искусств Мерсера. И еще в отеле «Дипломат». Я влюбился в них сразу же. Я думал: «Вот блядь! Эти ребята делают то, на что никто уже не решается. Они возродили песни длиной всего в три минуты!» В то время стояло засилье десятиминутных соло на барабанах или же гитарных запилов на двадцать минут подряд. Песня могла занимать целую сторону альбома. Меня все это так достало! Бля, ну что это за «кто кого переиграет»? Скукотища та еще, короче. Рок-н-ролльщику делать было нечего. Ну, чуть позже появились Top Forty, можно было там поиграть и стабильно заработать свои несколько баксов… Но меня блевать тянуло от Top Forty.

Dolls не просто обращались к подросткам. Они притягивали молодую творческую тусовку: Энди Уорхола, художников и художниц, других музыкантов. Однажды на их концерте мне довелось встретить Джими Хендрикса. Он попросил свою девушку найти меня, и она представила нас друг другу. Джими сказал: «Я торчу от твоего костюма!». На мне был костюм из красного вельвета, с бархатными манжетами и бархатным шейным платком, красное на красном. Он спросил разрешения потрогать все это и спросил: «Слушай, а где ты его купил, а?». Я ответил: «Сам сделал».

Вот такие дела творились. Помню, одно время я гулял с Бетт Мидлер, потом на какое-то время она исчезла из моего поля зрения. И вдруг я случайно наталкиваюсь на нее в  «Мерсере»! Не все это понимают, но мы не считали концерты New York Dolls местом общего сбора. Ты загружаешься дурью, потом бредешь домой. Но отель «Дипломат» и Центр искусств Мерсера собрали всех нас.

Дэвид Йохансен: Центр искусств Мерсера - многокомнатное заведение, работавшее по антрепренерской схеме «как заставить людей оставить свои деньги у нас в Нижнем Ист-сайде». В одной из комнат постоянно ставили какие-нибудь пьесы. Основной была «Пролетая над гнездом кукушки», именно она окупала аренду. В общем, у них были мини-театр, кабаре, бар. Стояли милые пластиковые сидения, везде сплошной модерн по тем временам. Сейчас, конечно, это смотрится безвкусно. Прощай, манхэттенский шик! В кабаре заправлял чувак по имени Луис Сент-Луис и его «Сент-луисский экспресс». Сам он играл на фортепьяно, а чернокожие девицы ему подпевали. Еще одну комнату называли «Кухня» или «зоокомната». Там был сплошной концепт-арт, там могло случиться все что угодно. И еще была комната Оскара Уайлда. Они сами не знали, что с ней делать. Ее-то мы и оккупировали для начала.

Джерри Нолан: Я смотрел на Dolls и думал: «Черт! Как бы я круто  сыграл эту песню! Или вот эту! Или эту!»

И я с головой бросался в ожесточенные споры с друзьями, музыкантами моего возраста. Никто не понимал, почему Dolls привлекают столько внимания - они никак не тянули на музыкантов с великой техникой.

А я говорил: «Да вы не шарите ни хуя! Перцы вернули нам волшебный дух пятидесятых!»

Сумасбродные, но естественные. Каждое их движение, казалось, взорвет газеты на хрен! Их популярность росла день ото дня. Все только и говорили о них. Их песни напоминали то, чего уже десять лет никто не слышал: вступление, развитие темы, завершение, бум-бум-бум.

Дэвид Йохансен: Публика была очень развращенной. И мы должны были быть такими же. Нельзя было выйти на сцену в костюмах-тройках, это бы их не вставило. За свои деньги они хотели чего-то большего. И мы были постоянно против них. Мы были неукротимы. Вступали в единоборство с публикой, кричали: «Эй, вы, тупари-ублюдки! Вставайте и танцуйте!» Вежливость не входила в список наших добродетелей.

И мы первыми надели ботинки на здоровенных каблуках. Мама Билли Мурсии все время каталась в Англию, и нам постоянно попадались фотки в английских газетах, где девчонки ходили на таких каблуках. И мы стали заказывать башмаки оттуда через маму Билли. Ставили ногу на бумагу, обрисовывали ее по контуру, а потом отдавали «чертежи» ей. Она ехала в Лондон и возвращалась оттуда с двумя десятками пар башмаков. И все мы их надевали, красили, продавали…

Ли Чайлдерс: Dolls устраивали шикарные перформансы. И посещать их скоро стало модно. В общем-то, туда ходили не столько Dolls посмотреть, сколько себя на их концерте показать.

В выступление вовлекались все. Неважно, где ты стоял - на сцене или в зале: ты участник перформанса. Вся публика была такая же причудливая, как и сами Dolls. Помню, там были Уэйн Каунти, Harlots of 42nd Street, Сильвия Майлс, Дон Джонсон, Патти Д`Эрбанвиль. Вся эта банда гуляла в толпе и плясала.

Конечно, там были Дэвид Боуи и Лу Рид, смотрели и учились. Дэвид Боуи частенько приезжал повтыкать на Dolls. Лу наоборот, появлялся там редко.

Выступления Dolls в Центре искусств Мерсера - это один из тех редких случаев, когда действительно стоило оказаться там, где оказаться считается модным. Потому что это был лучший рок-н-ролл за долгие годы. Реальный рок-н-ролл.

Дэвид Йохансен: Люди, которые смотрели на Dolls, восклицали: «Бля, да так каждый сможет!» И мне кажется, что самый важный вклад, который Dolls сделали в историю панка, - мы показали людям, что так действительно может каждый.

Когда мы только росли, чувак, рок-н-ролльные звезды были такие: «О-о! У меня шелковый пиджак, я крут и клев, я живу в золотой клетке и вожу розовый “кадиллак”». И прочее говно в том же духе. Dolls не оставили от всей этой ереси камня на камне.

Потому что на самом деле мы были нью-йоркскими детьми, которые плевали и срали на публику, были сексуальными и не верили в мифы. Ясно, что мы сделали для рок-н-ролла, - мы вернули его на улицу.

Ричард Хелл: Музыка обросла жирком. Недоразвитые шестидесятники заполонили стадионы. Прикинь, с ними обходились, как с VIP, а они пыжились в ответ, изображая из себя VIP. Это ни фига не рок-н-ролл. Это картинная поза. Как правильно встать, откуда свет... А Dolls - это как будто на сцену вытащили кусок улицы, понимаешь? И еще одна классная фишка: что на сцене, что за ней - они везде одинаковы.

Дэвид Йохансен: Все вышло очень просто. Вокруг не происходило ровным счетом ничего. Ни одной команды. Мы просто пришли, и все заорали: «О, Dolls - это лучшее со времен Bosco!» А мы были единственной командой, серьезно. Никакой конкуренции. Нам не надо было быть особенно крутыми.

Глава 13

Неограниченная власть

Джейн Каунти: Когда мы вернулись из Лондона, Дэвид Боуи как раз собирался в турне Ziggy Stardust

. Его убедили постричься и выкрасить волосы в оранжевый цвет - настоящий инопланетянин, поехавший в турне.

Настояла на этом Анджела, его жена. Кроме того, Тони Ди Фриз нанял Черри Ваниллу, Ли Чайлдерса, Тони Занетту, Джеми Ди Карло - они собрали вокруг него всех этих фриков, чтобы он хорошо смотрелся. Но если бы не ради «Свинтуса» Энди Уорхолла, то не было бы никакого «МейнМена», то есть в нашем случае Зигги Стардаста.

Ли Чайлдерс: Дэвид Боуи начал творить свою легенду еще в Лондоне. Неожиданно он стал настоящей суперсенсацией: как они с Миком Ронсоном жевали старые гитарные струны. И когда пришла пора везти Дэвида Боуи в Америку, Тони Ди Фриз, менеджер, договорился с Тони Занеттой, который играл Энди Уорхола в «Свинтуса». И эти двое организовали союз... Зачем - бог их знает…

В общем, Тони Ди Фриз и Тони Занетта пригласили меня отобедать в таверне «У Пита». Там я нес всякую чушь, в общем-то, как всегда: «О, да нам надо это делать! Да это ж здорово будет!» В конце обеда Тони Ди Фриз говорит: «Ну, Зет, - так он называл Тони Занетта, - похоже, вице-президент у нас есть».

Я даже не въезжал, что они собираются предложить мне работу. Думал, это обычный треп за обедом… Но именно так я стал вице-президентом «МейнМен», компании, продюсирующей Дэвида Боуи. Конечно же, мы сразу затащили к себе Черри Ваниллу, предложив пост секретаря. И вот мы - американская компания.

Пол Морисси: Тони Ди Фриз приволок смешного крошку Дэвида Боуи на Фабрику Уорхола. Всеми делами там заправлял я - никто ничего с Энди не обсуждал, потому что Энди просто не знал, что сказать. И все разговоры висели на мне.

Вот, беседую я с Тони Ди Фризом, и он говорит: «RCA выделили мне кучу денег на раскрутку вот этого парня в Америке» - и указывает на Боуи. Смешного, маленького белокожего парня, который сидит, скрючившись, в углу.

Тони говорит: «Мы уверены, что он будет срывать крыши. Это гигант. А RCA выделили мне кучу денег. И моя идея раскрутки Боуи заключается в том, что Энди Уорхол поедет с нами в турне по Соединенным Штатам».

В одном углу сидит Энди, а в другом - маленький застенчивый Боуи. Сидят и таращатся друг на друга через всю комнату. И вот Ди Фриз предлагает проплатить Энди, как статиста из группы поддержки! Для Дэвида Боуи!

Я не мог поверить ушам. Я сказал: «RCA платит ТЕБЕ, а ты собираешься платить ЭНДИ? А почему бы им не проплатить нам напрямую, чтобы мы раскрутили собственный проект, как вышло с The Velvet Underground?»

Это казалось чудовищной глупостью - получать гонорар за раскрутку чуждого тебе проекта. Только потому, что некто Ди Фриз хочет, чтобы Дэвид Боуи стал новым The Velvet Underground.

Поэтому я ответил: «Знаешь, мне эта идея не нравится. Мы тут маленько заняты… Вот прямо сейчас и заняты».

Биби Бьюэл: Я познакомилась с Дэвидом в «Максе». Была там с Тодом Рандгреном и друзьями. Дэвид с женой подошли к нашему столику. Он сказал, что я очень красивая, его жена сказала то же самое. Потом он представился, представил жену, Анджелу и спросил, как меня зовут.

Я ответила: «Я - Биби Бьюэл. А это - мой парень, Тод Рандгрен».

Он взглянул на Тода и сказал: «О, я о тебе слышал. Говорят, ты хитрожопый парень».

Тод сказал: «Ну да. Мне еще говорили, что ты хочешь это проверить».

Дэвид посмотрел на него безумным взглядом. Потом они какое-то время сверлили друг друга глазами и пыхтели от ярости.

На следующий день раздался телефонный звонок. Это оказался Дэвид. Каким-то образом он узнал, где я живу, и продолжал меня преследовать. Пригласил в мюзик-холл «Радиосити» на Rockettes, потом попросил устроить ему экскурсию по Нью-Йорку.

Он был очень мил. Мы прошлись по магазинам, и Дэвид купил мне две пары туфель, два платья и немного блеска - «звездочек». Через неделю, когда я повела его смотреть на Dolls, мы намазали себе лица этим блеском.

Он подвез меня в обалденном лимузине. Я спросила: «Откуда у тебя столько денег?»

Он ответил: «Забей, за все платит мой менеджер». Тем, кто еще не успел стать таким же, Дэвид казался крайне экстравагантным.

Короче, мы пошли на шоу. Там-то все и случилось. The Dolls играли охуительно, а Боуи улыбался до ушей. Когда меня не целовал. И вот я снова супершлюха. Потому что во всех газетах и по всему городу звучит: «Шлюха возвращается!»

Дэвид Йохансен: Боуи частенько захаживал в Центр искусств Мерсера посмотреть на нас. Раньше я о нем ничего не слышал. Помню, он ходил в стеганых женских шмотках и спрашивал меня: «Слушай, кто тебе прическу делал?»

Я отвечал: «Джонни Фандерс», и это было чистой правдой.

Стив Харрис: О Дэвиде много говорили, ведь он почти подписал контракт с «RCA Рекордз». Когда его встретил кто-то из «Электры», ему сказали: «А почему бы тебе не сходить посмотреть «Электру», неплохая ведь компания?» Так он и сделал. Когда люди приходят в «Электру», они обычно спрашивают: «Расскажите мне о Джиме Моррисоне». Но когда пришел Дэвид, то он спросил: «Расскажите мне про Игги».

Дэнни Филдс: Как-то ночью Лиза Робинсон позвонила из «Макса». Дэвид Боуи хотел познакомиться с Игги, который сидел у меня дома и пялился в телевизор. Я сказал: «Помягче с ним, он упоминал тебя в Melody Maker в списке лучших новых исполнителей».

Меня очень удивило, что кто-то в Англии вообще слышал об Игги. Поэтому я сказал: «Повежливее с этим Дэвидом Боуи. Кроме того, он прикольный, неплохо бы с ним познакомиться. Так что давай, собирайся».

Короче, мы пошли на встречу. Не знаю, о чем они там разговаривали. Наверняка чего-нибудь в духе: «Эй, чувак, мне нравится твоя музыка».

Ли Чайлдерс: То, что Дэвид Боуи так увлекся персоной Игги, объяснить очень легко. Боуи страстно желал воткнуться в рок-н-ролльную реальность, где жил Игги и куда никак не мог попасть сам Боуи. Он же обычный студент-гуманитарий из Южного Лондона. А Игги - настоящее детройтское отребье. И Дэвид понимал, что никогда не сможет постичь того, что Игги носит в себе с рождения. Поэтому он решил попробовать это купить.

Дэнни Филдс: Когда Игги затусовался с Дэвидом Боуи, я стал видеть его гораздо реже и вздохнул с облегчением. Мое общение с Игги и его группой было слишком большим геморроей, чтобы я радовался возможности и дальше с ними работать. Дело уверенно двигалось в какую-то жопу. Поэтому я очень обрадовался, увидев, что Игги общается с кем-то, кто действительно способен ему помочь. Особенно, если этот кто-то - Дэвид Боуи.

Рон Эштон: Так получилось, что я стал в Веселом Доме последним из могикан. Игги уехал в Нью-Йорк. Там его отыскал Дэвид Боуи, пригласил на ланч и познакомил с Тони Ди Фризом. А на следующий день Тони Ди Фриз пошел в CBS к Клайву Дэвису и добыл Игги контракт на сто тысяч.

Анджела Боуи: Тони Ди Фриз тащился от Игги. Он смотрел на него и видел мешок с деньгами. Тони очень любил играть в вершителя судеб и с Игги у него это очень здорово получилось. Прежде чем отвести его в CBS, к Клайву Дэвису, Тони грузил Игги, что тут либо пан, либо пропал. Но в случае выигрыша удастся получить отличный «контракт на запись».

Поэтому Игги запрыгнул на стол и спел Клайву Дэвису «My Funny Valentine». Уверен, что Тони наверняка предупредил Игги, что Клайв… как бы это сказать… Восприимчив по отношению к интересным молодым исполнителям, запрыгивающим на стол и поющим там «My Funny Valentine».

Стив Харрис: В 1970 году я ушел из «Электры» и занял пост вице-президента CBS. Тогда-то Клайв Дэвис и объявил мне: «Знаешь, я хочу подписать контракт с этим Игги».

Я ответил: «Как знаешь. Но учти, что придется серьезно попотеть над сбытом его творчества, ведь чувак далеко не обычный. Это тебе не контракт с Барри Манилоу».

Как-то, за два месяца до того, как Клайв ушел из CBS, мы случайно вышли из офиса одновременно. Он предложил подвезти меня домой. И всю дорогу, пока мы ехали лимузине, мы перемывали кости Игги.

Помню, я сказал: «Важно, чтобы компания отдавала себе отчет в том, что это - одно из течений в музыке. И что его вполне можно продать, но только после грамотной раскрутки».

Игги Поп: Клайву Дэвису я спел «The Shadow of Your Smile». Ну, и сплясал чечетку. Он начал расспрашивать меня, что я хочу делать. Я все время говорил «нет»:

«Ты собираешься делать что-то в духе Саймона и Гарфанкеля?»

«Неа».

«Хм. Ты стремишься к чему-то более мелодичному?»

«Неа. Но я могу петь, хочешь послушать?» Тут-то я и спел «The Shadow of Your Smile».

Он ответил: «Ладно, хватит. Хватит!». Потом поднял трубку и сказал: «Соедините меня с юридическим отделом». Так все и получилось.

Рон Эштон: Землю, на которой мы жили в Анн-Арборе, поделили сразу же после того, как снесли Веселый Дом. На одной половине построили шоссе, на другой - банк. Я остался ни с чем.

Потом как-то раз я отправился в город и кто-то мне сказал, что на студии SRC намечается вечеринка.

Куда я и отправился. Там были Игги и Джеймс Уильямсон. И вот, я болтаю с Игги, и он выдает: «Да, кстати. Я тут контракт подписал. Мы с Джеймсом отправляемся в Англию».

Ощущение было такое, как будто меня пнули в живот. Или ударили по башке кувалдой. Я был поражен, потому как думал, что мы опять соберемся все вместе. Короче, я выбежал на улицу, обнял дерево и рыдал добрых полчаса.

Во мне происходило черти что. В конце концов, полностью разбитый, я пошел домой. Пешком, за пятнадцать миль. Такой, бля, нечаянный молодец Игги: «Да, кстати, я тут подписал контракт. Мы с Джеймсом отправляемся в Англию…»

Анджела Боуи: Дэвид Боуи по жизни подбирал себе людей, которых, по его ощущениям, он мог продать. Или которые обладали влиянием, властью и инициативой. Думаю, что Энди Уорхол вызывал у него похожие ощущения. После встречи с ним Дэвид вернулся в Англию с намерением раскрутить Игги Попа. Но не только для этого. Он приехал в Англию, чтобы поговорить насчет Лу Рида и The Velvet Underground. После этого «Свинтус» обрушился на Лондон.

Дэвид закончил свой альбом с Игги и взялся за новый альбом - с Лу Ридом. Если оглянуться назад и внимательно изучить подход Дэвида, то можно увидеть, что он работал крайне грамотно и плавно. В хорошем смысле, серьезно. Я только поражалась ему. Удивительное дело. Дэвид буквально видел «Raw Power», очень отчетливо ее представлял. Потом,  отличное решение - толкнуть Игги идею записать альбом вдвоем. Ведь сам Дэвид таким образом получал отличную возможность прорваться в Америку.

Рон Эштон: Игги и Джеймс уехали в Англию. А три месяца спустя - как это похоже на Игги - он позвонил мне из Лондона и сказал: «Короче, мы тут перепропробовали сотни барабанщиков и басистов. Все - лохи. Как насчет приехать вместе с братом и заняться ритм-секцией?»

Блин, конечно же, я этого хотел! Такая маза! Но как это выглядело: они перепробовали всех, кого только смогли найти. Не нашли ничего более-менее сносного и как последний вариант решили обратиться к нам. К оригинальному составу группы.

Сначала я ответил что-то типа «Мда?», что значило: «Странный способ попросить меня о чем-нибудь». И все равно, меня так возбуждала мысль снова заниматься музыкой, тем более делать это в Англии! Короче, мы со Скотти отправились в Лондон. И это было супер: в нашем распоряжении был водитель и подвал в замечательном пансионе на Сеймур-уолк.

В первый же день я встретил там Дэвида Боуи. Он пришел бухой, с двумя девчонками с Ямайки. У обеих - такая же попугайская прическа, как и у Дэвида. Они отправились в столовую выпить вина. Я с ними не пошел. Но Дэвид заблудился, пришлось проводить его до двери. Там он схватил меня за задницу и поцеловал. Я уже занес руку, чтобы вырубить его… Но подумал: «Бля, нельзя».

Так и не ударил.

Анджела Боуи: Произвести впечатление на Дэвида было несложно, ведь Англия столь консервативна. В смысле, педерастия там - подсудное дело. Короче, нужно понимать, откуда Дэвид родом. И тогда станет ясно, почему, когда Лу Рид рассказал ему про нью-йоркских трансвеститов, Дэвид счел Америку удивительным, душевным и замечательным местом.

Когда-то Дэвид в Melody Maker объявил, что он гей. Позже поправился и уточнил, что он бисексуал. Это действительно так. Но у него никогда не хватило бы на это смелости, если бы не общение с Игги и Лу. А они разрекламировали страну за океаном как сказку, где все по-другому. И ебать их в рот, этих английских лицемеров.

Игги Поп: Я частенько бродил по Лондону, по всяким там паркам, в пятнистом жилете из натуральной шкуры гепарда, с большим гепардом на спине. И старые лондонские пердуны подъезжали ко мне, останавливались и пытались его снять.

Все, что меня радовало в то время - гулять по улицам с сердцем, полным напалма. Всегда считал «Сердце, полное души»

отличной песней и размышлял: «А чем наполнено мое сердце?»

В конце концов, пришел к выводу, что оно доверху залито напалмом.

Рон Эштон: Боуи репетировал перед выступлением в «Рейнбоу», и мы решили завалиться к нему. Было круто. Парни отчаянно готовились к своему первому большому шоу - «Дэвид Боуи/Пауки с Марса». Ночью мы пошли на само представление, заняли лучшие места. Дэвид пел, зал был полон. Мы с братом переглянулись: «Бля, мы все это уже видели. Пойдем-ка лучше по пивку».

Как же мы были наивны. Типа если Боуи выступает, мы со Скотти сейчас встанем и уйдем через боковой проход. Как только мы вошли в бар, тут же наткнулись на Лу Рида. Он был пьян и закидывался мендрексом, английским транком. Лу и нас угостил. Я сделал вид, что проглотил «колесо». А Скотти по-настоящему закинулся. В итоге мы зависли с Лу, как гребаные торчки. Ну думаю, бля, теперь придется пасти сразу двух обдолбанных чуваков.

На следующий день мне позвонили и сказали, что нужно прибыть в офис «МейнМен». Тони Ди Фриз ебал мне мозги на тему «Какого хрена я позволил себе свалить из зала после третьей песни». Их бесило, что я ушел с выступления. Я ответил что-то в духе: «Да пошел ты на хуй, урод. Народу и так было до жопы. Я просто не хотел там сидеть».

Анжэла Боуи: Лу был несколько более замороченным чуваком, чем Игги. Но если Лу вообще ничего не читал, то Игги иногда что-нибудь почитывал. Родители нанимали ему репетиторов, и Игги приходилось читать. Прикинь, всяких там достоевских. А у Лу была отличная черта, она есть у многих нью-йоркцев: он производил впечатление начитанного человека, даже если ни хера не читал. Но он нахватался по верхам, и этого вполне хватало, чтобы к концу беседы у тебя не ломило башку.

А с Игги даже если удавалось завязать серьезный разговор, то постоянно выходило так, что ты - невежа и дебил, а он - гений и светоч знаний. И после того, как это становилось очевидно для всех, он начинал использовать тебя, как только мог: стрясти хавки, вырубить наркоты или что-нибудь спиздить.

Рон Эштон: Джеймс пилил на лид-гитаре, я играл на басу, а Скотти - на барабанах. Мы репетировали с полуночи до шести утра, как в отличной песне Pretty Things - «С полуночи до шести утра». Потом мы записали «Raw Power».

Анджела Боуи: Игги чувствовал, что Тони Ди Фриз хочет его вытащить, спасти. Игги приходилось прилагать максимум усилий, чтобы все не развалилось. Я знала, что его тянет на героин. От этого я злилась, никогда не могла понять, что же люди в нем находят.

Но я честно пыталась быть идеальной хозяйкой. Даже научилась готовить вегетарианские блюда. Какая же я была дура… Думала, что это что-то изменит, ха-ха-ха! Но я действительно старалась делать все для всех мужчин. Знаешь, я думала: «Ну, может быть, они думают, что с ними все кончено, может, их жизнь не удалась, может быть, им приходится хиповать…»

Малькольм Макларен: Во времена «Raw Power», когда Игги жил в Лондоне с Боуи, он показался мне потерянным материалом, ведь он был чертовски красив. Но он не тронул меня так, как в свое время тронули Dolls.

Думаю, одна из причин, почему так получилось - в нем не было модности. Может, звучит это глупо, но это правда. Я не увидел в Игги модности.

Я видел буйного, чертовски сексуального и крайне приятного певца. И только. Обожаю альбом «Raw Power», но совсем не хочу встречаться с чуваком, чья знаменитая голова напрочь забита наркотой и пилюлями. К тому же если он орет и визжит мне в ухо: «Неограниченная власть!»

Совершенно не хотелось завязнуть в этом наркоманском болоте. Как-то душа у меня к этому не лежала. Я был слишком наивен, я не понял прикола. Это звучало не стильно, там не было помады. Там не было того модного

0

33

элемента, который был в New York Dolls, - такого вывиха моды, словно дерьмовая помада на воротнике. Сегодня эта вульгарность уже смотрится нелепо, но тогда она мне нравилась. Всегда думал, что вечеринки будут все лучше и лучше, был уверен, что рок-сцена вырастет сама над собой и тоже станет лучше. В общем, Dolls смотрелись куда привлекательнее.

Рон Эштон: Перед отъездом из Англии, как только мы записали альбом, вышла одна фигня. Парни вдруг обнаружили, что буквально за углом можно купить сколько угодно жидкого кодеина. Благодаря, блядь, Джеймсу, весь последний месяц мы протусовались в комнате, заваленной бутылочками из-под кодеина. Джеймс и мой брат заливались им до потери пульса.

Потом были героин, транки, кокаин и прочее. Все потихонечку сели на это дело, а потом решили уволить моего брата за то, что он джанки. Я не выдержал и сказал: «Стоять, бляди! Уйдет он - уйду и я. И сами вы все гребаные торчки, так что не надо делать из него козла отпущения!»

Ли Чайлдерс: Пока их не выкинули, эти черти изгадили весь дом и окрестности. Их пришлось увезти из Англии. «МейнМен» не могли придумать, куда их девать, и боялись, что Игги вот-вот вышлют из страны.

Рон Эштон: Пока Боуи мутил чего-то с Игги, я трахал жену Дэвида. Он не возражал, и я не возражал. Мы вообще не напрягались по таким поводам.

Из Лондона мы улетели обратно в Анн-Арбор. Энджи прилетела несколько дней спустя и поселилась в «Кампус-Инн». Потом позвонила мне и сказала: «Я уже в городе».

Пару недель мы с ней прокувыркались в отеле. Потом я познакомил Энджи с моим другом Скоттом Ричардсоном. Через какое-то время прихожу в отель и вижу: на подушке лежит записка. В ней сказано что-то типа: «Я уехала со Скоттом Ричардсоном, такие дела, увидимся». Энджи увезла Скотта к себе в Англию, где они прожили втроем с Дэвидом около года.

Энджи - очень цельный, удивительный человек. Она любила секс. Но дело не в самом сексе, она любила правильных людей. С женщинами она тоже спала.

Глава 14

Билли Долл

Марти Тау: Когда мы со Стивом Лебером и Дэвидом Кребсом подписали контракт с New York Dolls и стали их менеджерами, первым делом мы отправили их в Англию. Мы решили, что Америка - не то место, чтобы раскручивать Dolls, и подумали, мол, давай отправимся в Англию и устроим там крупный контракт, и в процессе вернемся домой, и подпишем контракт еще больше. Мы поехали в Англию и играли на разогреве у Рода Стюарта, перед 13 тысячами человек, а до этого играли максимум перед 350 в Центре искусств Мерсера.

Сил Силвейн: Мы поехали в Англию, потому что Melody Maker написал про нас большую статью: «Репортаж из Нью-Йорка: New York Dolls - новая сенсация!»

Джерри Нолан: Dolls поехали в Англию открывать концерт Рода Стюарта. Ни одна группа за всю историю рок-н-ролла не ездила в тур с крупной звездой, при этом не выпустив ни единого альбома, ни даже сингла. У них не было за душой даже контракта со звукозаписывающей компанией. И при этом они порвали всех. Мне постоянно рассказывали, как они зажгли в очередном городе. Но потом я начал волноваться. Они были жесткими, дикими ребятами. Они пили, но не принимали тяжелые наркотики. Ну, разве только изредка. Неожиданно я сказал своей подружке: «Знаешь что, Корин, что-то не так. В Англии что-то случилось. Я чувствую плохие вибрации».

Марти Тау: Журналисты в Англии получили такой заряд в задницу, когда Dolls играли на разогреве у Рода Стюарта, что писали вещи в духе: «Я видел будущее рок-н-ролла!» Естественно, нашлись и те, кто писал: «Это самая говенная поебень, какую я только слышал».

Была серьезная, качественная истерия, и все хотели заключить с ними контракт. Мы говорили с «Фонограмм», с «Ху», с «Верджин». И нам даже слали телеграммы из Нью-Йорка. Ахмет Эртеган прислал нам телеграмму: «Я сам не видел группу, но даю пятьдесят штук за контракт на Америку».

Ричард Брэнсон, владелец «Верджин Эйрлайнс» и «Верджин Рекордз», прислал рассыльного в отель с сообщением: «Приглашаю вас в свой плавучий дом. Я хочу поговорить с вами о New York Dolls».

Мы пришли туда, и он с гордым видом выдал: «Даю вам пять тысяч долларов за Dolls». Мы пробыли на его корабле минуты три.

Я сказал: «Вы предлагаете нам пять тысяч долларов? Другие предлагают триста пятьдесят тысяч. Спасибо, приятно было познакомиться. До свидания».

Через два дня я пошел на встречу в лондонскую квартиру Тони Секунды. Там была моя жена Бетти, Стив Лебер, Тони Секунда, его подруга Зельда, Крис Стэмп и Кит Рэмблер. Мне позвонили.

«Марти, приходи быстрее, - дальше адрес. - Билли Мурсия только что умер».

Я сказал: «Что?»

Трубка выпала у меня из рук. Я посмотрел вокруг, не говоря ни слова. В шоке я выбежал за дверь.

Не знаю, что они обо мне подумали. Может, «он что, псих?» Их право. Я тут же поймал такси и приехал на место через четыре минуты.

Дело было так. В начале вечера, когда мы еще были дома, ко мне в комнату спустился Билли. Он попросил пять фунтов. Потом у него в комнате зазвонил телефон, он поднялся туда. Кто-то приглашал его на вечеринку. Он не планировал заранее туда идти. Когда он спустился за пятью фунтами, он еще не решил, что делать дальше. Просто слонялся туда-сюда.

В конечном итоге Билли пошел на эту вечеринку, и из-за комбинации алкоголя и того, что на вскрытии определили как квалюйд, он начал задыхаться. Его лицо начало менять цвета, он отрубился, а в квартире была толпа народа, которая тут же начала разбегаться. Им было наплевать на бедного парня, который задыхался. Все разбежались в страхе за собственную шкуру. Те несколько человек, что остались, не хотели скандала, так что засунули его в ледяную ванну и пустили воду.

Он утонул. А надо было сразу вызвать «скорую помощь», отвезти его в больницу, промыть желудок - и с ним бы все было в порядке.

Когда я приехал туда, там был Скотланд-Ярд, четыре человека с вечеринки и мертвый Билли.

Я опознал тело.

Сил Силвейн: Билли Мурсия был первым из New York Dolls, с кем я познакомился. Я шел в школу Ван-Вика в Квинсе, его брат подошел ко мне и сказал: «Эй, мой брат хочет с тобой драться. Сегодня, в три часа».

Я был сирийским евреем, родился в Каире, мою семью выслали из Египта в 1956 году во время конфликта из-за Суэцкого канала. Нам помог въехать в Америку какой-ко еврейский комитет, тот самый, который помогал въезжать русским евреям. Мы добирались на корабле, я был одним из последних иммигрантов, кто зашел в нью-йоркскую гавань под руку статуи Свободы.

Первые слова, которые я выучил, сойдя с корабля: «Пошел на хуй!» Я стоял в своих блядских коричневых ботинках, люди спрашивали: «Говоришь по-английски?» Я отвечал: «Нет». Они говорили: «Пошел на хуй!»

После долгих переездов мы осели в районе Джамайка в Квинсе. Билли Мурсия жил в трех кварталах от меня. Его семья только что приехала из Колумбии, из Южной Америки. Мы оба были иммигрантами. У него было пятеро братьев и сестер: Альфонсо, Билли, Хоффман, Эдгар, Хейди и еще двое от другого брака. Зато он жил в большом просторном доме, а мы - в многоквартирной башне.

Я не был крутым парнем, но у меня были девушки, и, может, поэтому меня считали крутым. У меня была приличная стрижка, наверное, из-за нее Альфонсо сказал: «Ты будешь драться с моим братом».

Смешно, но я за день до этого видел драку Билли, которую организовал его старший брат. Альфонсо был, так сказать, менеджером Билли - ведь он был в восьмом классе, а мы только в седьмом. Билли дрался с каким-то парнем на стройке, через дорогу от школы. Шел дождь, и они оба извозились в грязи. Я не мог в это поверить, ведь Билли не был особо крутым. Но его брат заставлял его драться - даже со взрослыми парнями с ножами.

И когда Альфонсо сказал, что мне надо драться, я подумал: «Погодь, что за дерьмо?» Потом мы столкнулись с Билли в столовой, и он сказал: «Ты? Он тебя выбрал?»

Мы были в одном классе и нормально друг к другу относились, так сказать, общались - перекидывались парой слов. Билли пошел к брату и сказал: «Не катит, чувак». Он сказал по-испански: «Это мой друг, mi amigo». Ну, это и будет «мой друг».

А Альфонсо сказал: «Ладно, Билли, без вопросов, давай пойдем найдем еще кого-нибудь, кому можно надрать задницу».

Потом я устроил Билли работать со мной в магазине моего дяди - «Мелочи Майкла» на Джамайка-авеню. Мы продавали серьги - знаешь, такие серьги за пятьдесят один цент, которые любят носить черные девушки. Потом мы продавали одежду в «Трутс» и «Соул». А потом родились New York Dolls. Название для группы мы взяли тут же, не отходя от кассы. Нью-йоркская Кукольная больница, место, где чинили редких кукол, было через дорогу напротив.

Было тяжело, когда Билли умер, - мне надо было позвонить его матери, все ей рассказать, потому что я знал всю их семью. Она просто не могла поверить - я за всю свою жизнь никогда не слышал, чтобы люди так кричали.

Марти Тау: Первое, что я сделал, - заставил Dolls собрать чемоданы и улететь первым же рейсом. Я понимал, что их обязательно потянут на допросы, возможно, задержат в стране на недели или даже месяцы, и может выйти большой скандал. Я хотел избавить их от этих мук. Мне не нравилась мысль о скандале, так что я отправил их в Нью-Йорк посреди ночи. Сам я остался вместе со Стивом Лебером, чтобы дать показания Скотланд-Ярду.

Джерри Нолан: Той ночью позвонил один друг. Он сказал: «Джерри, ты сейчас прихуеешь. Угадай, кто только что умер?»

Первым делом я подумал про Джонни Фандерса. Все давно привыкли к мысли, что он умрет от передоза. Может, Билли и не убили, но поступили с ним очень хреново. Он пошел на вечеринку к этим снобоватым торчкам, к богатеньким английским детишкам. У них были «колеса», мэнди. Это тяжелые барбитураты. И весь день напролет в него пихали эти «колеса». Когда Билли отрубился, все запаниковали.

И знаешь, что они сделали? Бросили его на хуй в ванну, надеясь разбудить. Они его утопили на хуй! Утопили парня! Эти блядские богатенькие дети пересрали и разбежались. Просто бросили парня. Полный пиздец.

Марти Тау: Когда я вернулся домой, дочка заразила меня свинкой, и я пролежал в постели целый месяц. В это время мне звонили со всего мира - Rolling Stone, Bravo, New Musical Express - и мне приходилось все им объяснять.

Билли умер, и Dolls больше не было. Жизнь замерла. Понадобился месяц, чтобы вернуть тело Билли. Похороны Билли состоялись в Вестчестере или Йонкерсе, где-то там. Это был первый день, когда я встал на ноги. Через некоторое время группа собралась, и мы решили продолжать играть. И поэтому начали искать нового ударника.

Джерри Нолан: Когда Билли умер, Dolls, можно сказать, развалились. Тогда я пошел поговорить с Дэвидом Йохансеном. Я сказал: «Слушай, Дэвид, я человек старой школы».

Я произнес речь в духе «шоу должно продолжаться», ну, такой уж я есть. «Музыка - это очень важно, вам нельзя разваливаться. Вы должны продолжать играть, в память о Билли».

Я знал, что ключ к Dolls - простота. И знал свой рок-н-ролл. У этих ребят была правильная идея, они знали, кто они такие есть, но я был профессиональнее их. Я сказал Дэвиду: «Слушай, Дэвид, есть только один человек, который сможет сделать эту работу, и сделает ее правильно. Этот человек - я».

На прослушивании я сыграл с ними так же, как потом играл десять лет. Я чуть-чуть добавлял. Каждую песню я чуть-чуть менял. Я не хотел переборщить, чтобы их не обламывать. Я уже говорил, им явно не хватало профессионализма. Я показал им ровно столько, чтобы они поняли: с их песнями можно сделать больше, чем они уже сделали. До нелепого. Помню, Артур подошел ко мне, когда мы сыграли «Personality Crisis», и сказал: «Вау, никогда в жизни не играл эту песню так быстро».

Ты просто не поверишь, насколько я любил эту группу. Я пришел в группу последним, но все равно любил ее больше всех. Это была моя сбывшаяся мечта.

Марти Тау: 19 декабря 1972 года было первое выступление New York Dolls, и они стали еще мощнее, чем раньше, из-за зловещего ореола смерти Билли. Village Voice выдал телегу о том, что этой смерти не должно было быть. И звукозаписывающие компании, которые уже считали Dolls трансвеститами, начали считать их наркоманами. Опасными наркоманами. Никому не нужны были социально опасные трансвеститы.

Мы сыграли серию концертов по всему городу - у «Кенни Каставейс», у «Макса» - и устроили настоящий прорыв. Группа была все мощнее, мощнее и мощнее, и Пол Нелсон, человек, отвечающий за артистов и репертуар в «Меркьюри», приходил на каждый концерт. Наконец, после долгих месяцев переговоров со звукозаписывающими компаниями, у которых играло очко подписывать контракт с New York Dolls, Пол Нелсон наконец-то все устроил. Dolls подписались с «Меркьюри Рекордз». Надо сказать, «Меркьюри» не были лучшим вариантом, но им хватило смелости.

Боб Груэн: Первый раз я увидел Dolls уже после смерти Билла, как раз после подписания контракта. Я тусовался с Ангелами Ада на Третьей стрит, мы метали ножи. Центр искусств Мерсера был неподалеку, и один мой друг посоветовал как-нибудь заглянуть туда. Однажды вечером по дороге домой я так и сделал. Поднялся вверх по лестнице и увидел там очень странную компанию, совсем не тех, с кем я хотел бы тусоваться. Один мой знакомый прошел мимо, у него была тушь на глазах. Я застремался и свалил оттуда.

У меня всю дорогу были странные друзья - мы с Элисом Купером и Джоном Ленноном ходили на самые разные шоу, но до сих пор никто из моих друзей не делал макияж.

Ангелы Ада были те еще черти, но меня не пугали ножи и пистолеты, зато пугали парни в макияже и платьях. На неделе мой друг сказал мне: «Нет, нет, сходи еще раз, это правда круто, очень неплохо, сходи туда. Тебе надо посмотреть на эту группу, New York Dolls, они зажигают».

И я опять пошел туда. Я купил пива и вместо парней в макияже стал разглядывать девушек в макияже. Девушки были очень даже ничего себе, и я подумал: «Так-то лучше».

Я ждал, когда же группа выйдет на эстраду, и тут мне приспичило в туалет. Я зашел в какую-то дверь, это оказалась комната Оскара Уайльда, набитая битком. Все были одеты совершенно дико, сцена была забита людьми, и где-то посреди толпы на сцене стояла группа.

Но точно понять, кто же музыканты из тех, кто на сцене, было невозможно. Сцена и зал сливались, люди стояли стеной. Все прыгали, толкались, танцевали, пели, орали, все разом, и так я впервые увидел New York Dolls. Это была самая потрясная штука, какую я только видел.

Глава 15

Открытый и кровоточащий

Ли Чайлдерс: Мое первое задание в «МейнМен» было встретить Игги в аэропорту. У Дэвида Боуи был тур с Rise and Fall of Ziggy Stardust и Spiders from Mars, его первый большой тур, и мне надо было забрать Игги и привезти его на шоу. Я знал Игги еще во времена Дэнни Филдса,  мне не надо было представляться: «Привет, я представитель “МейнМен”». Он обнял меня, когда вышел из самолета, мы начали разговаривать. Ему было очень интересно, серьезная ли контора «МейнМен». Представь: «Во что это меня здесь втянули?» Я не мог дать ему четких ответов - я и сам их не знал. А зачем мне было забивать себе голову? Я ездил по всей стране, на полном обеспечении. И я сказал Игги: «Слушай, а чего нам терять?»

Сиринда Фокс: У Дэвида Боуи и его жены Анджелы был очень открытый брак. Они спали, с кем хотели. У нас с Анджелой и Дэвидом была любовь на троих минут на пять, но потом я попросила ее уйти, мы с Дэвидом собирались поиграть. Анджела ебалась с черным телохранителем Дэвида, а мы с Дэвидом обычно становились на четвереньки перед их дверью и подглядывали в замочную скважину, как они ебутся. Я была для Боуи новой игрушкой в туре Ziggy Stardust. Но когда мы были в Сан-Франциско, он спросил меня: «Ты меня любишь?»

Я сказала: «Нет». Я не собиралась говорить: «Да!» Я гуляла сама по себе. Я ни по кому не сходила с ума. Мне не насыпали соли на хвост. Я не хотела быть связанной. Кроме того, Тони Ди Фриз хотел, чтобы все причесывались как Боуи. Я не хотела так стричь волосы. Так что они меня не впечатляли. Отлично, думала я, сяду на самолет и полечу куда надо, но это все. И когда Боуи спросил, люблю ли я его, а я сказала «нет», он бросил меня.

Ли Чайлдерс: Когда я устраивал концерты в туре Ziggy Stardust, я оказался в Канзас-Сити проездом в Лос-Анджелес, и мне позвонила Лиза Робинсон. Я сказал: «Нас поселят в «Чото Мармонт», что-нибудь о нем знаешь?»

Лиза сказала: «Конечно, неплохое место, но лучше не туда, лучше в отель “Беверли-Хилс”». Я спросил почему. Лиза ответила: «Он такой пышный, розовый, и я тоже буду там». Я позвонил в RCA и сказал: «Мы не будем жить в “Чито Мармонт”, мы остановимся в отеле “Беверли-Хилс”». Парень из RCA переспросил: «Отель Беверли-Хилс”?» Я сказал: «Ага, отель “Беверли-Хилс”, мы все остановимся в этом отеле». И он сказал: «Ладно».

Никто в «МейнМене» никогда не работал в рок-н-ролльном бизнесе, но с нами был хитрован Тони Ди Фриз. Он сказал, что нам надо пойти в RCA и потребовать у них то, что он скажет, а мы думали, что именно так и надо.

Философия Ди Фриза гласила, что музыкант, который продал всего три записи, должен пойти в гигантскую звукозаписывающую компанию и выдвинуть кучу безумных требований. Мы требовали неограниченных воздушных поездок, каждому по лимузину, оплачивать все счета в отелях, огромные авансы наличкой - и так как мы громко орали и смотрелись бандой психов, они подо всем подписались.

Для такой большой компании, как RCA, проще было дать нам все что надо, чем с нами разбираться. Они не хотели нас видеть. Так что когда я приходил с белыми развевающимися волосами и говорил: «Мне надо четырнадцать билетов до Канзас-Сити», они просто отвечали: «Все будет, проваливай».

Это была чумовая тактика, но она работала. Мы жили в долг, давно выбрав кредит. Понятия не имею, сколько мы задолжали RCA, но опять же философия гласила, что чем больше ты им должен, тем меньше шансов, что они пошлют тебя на хер, потому что тогда они вообще ни копейки обратно не получат.

Так что я приехал в отель «Беверли-Хилс» за три или четыре дня до основной группы. Кстати, их было сорок восемь человек. Я взял номер Оливии Ди Хевиленд, а Боуи - бунгало сзади отеля. Он никогда не выходил из комнаты. Анджела ебалась с его охранником в бассейне.

Самое смешное, что дорожные менеджеры ходили на Сансет, ловили туристов, приглашали их к себе в номера, заказывали хавку, кормили туристов - а те башляли. Все наши счета оплачивала фирма, так что они ходили на Сансет три-четыре раза в день, приводили туристов, усаживали их за стол, заказывали сказочные обеды с омарами и шоколадным суфле и брали за это деньги. Туристы за полцены обедали в «Беверли-Хилс», а менеджеры тешили свои кошельки.

Сиринда Фокс: Мне пока не хотелось назад в Нью-Йорк. Я стеснялась показаться на глаза Уорхолу и ребятам. У меня кончились деньги, я пыталась осветлить волосы и в результате осталась без волос. Я сама себе не нравилась. А потом выяснилось, что Ли поселил всех в «Беверли-Хилс», и подумала, что можно там пока зависнуть.

Так что я переехала в «Беверли-Хилс», там же появился Игги с группой, и это было здорово. Мы с ним всегда были, как брат и сестра, и я была уверена, что его «Raw Power» - это последняя попытка. Мы с ним долго говорили обо всем этом, о том, что это его последний шанс что-нибудь сделать и что ему надо напрячься и не проебать его.

Потом я пошла и трахнула этого парня, как там его звали? Джеймс Уильямсон. Он крепко на меня запал. Зачем я это сделала? Он был такой отстойный.

Да, я переспала с ним, люди до сих пор мне это припоминают. Но Джеймс не был одной крови с Игги, Ронни и Скотти. Это был просто бездомный щенок, который нашел себе стаю. Джеймс Уильямсон развалил Stooges. Он не был им нужен. Им надо было отгрызть ему задницу. Оставить его умирать.

Ли Чайлдерс: Потом Игги решил, что хочет жить в Калифорнии. Знаешь, если ты начал есть гамбургеры за счет Дэвида Боуи, следующее, что ты видишь, - это дом в Голливуд-Хилс. Короче, получаешь, что можешь. И вот Игги сказал: «Хочу жить в Голливуде». И мы ищем ему дом. Мне надо было уехать в Нью-Йорк, так что я попросил Сиринду Фокс присмотреть дом для Игги, пока она живет в «Беверли-Хилс».

Сиринда нашла отличный дом. Наверху Малхолланд драйв, на самой вершине горы, с огромным бассейном и четырьмя спальнями. Как только у Игги появился дом, я опять стал жить в квартире над гаражом, как шофер. И опять заботился об Игги.

Жить с Игги было непросто, потому что он был центром джанк-тусовки. Я еще не знал схем поведения рок-н-ролльного джанки - как он будет обманывать, льстить, подмазывать, манипулировать, чтобы я не понял того мира лжи и обмана, который он создал. Мне по штату положено было держать его подальше от наркоты, но я просто за ним не успевал. Он тусовался в куче помощников, фанаток, музыкантов - как я мог перекрыть его источники?

Сиринда Фокс: Однажды вечером Джеймса Уильямсона затошнило, он проблевался, но не донес это дело до толчка. Вся ванная была заблевана. По уши. И он просто так все и оставил. Я сказала: «Ты чего, издеваешься? Я не буду убирать за тобой эту хуйню!» Кажется, именно тогда я и сказала: «Все, я валю отсюда». И свалила. Тогда я вернулась в Нью-Йорк и опять начала гулять с Дэвидом Йохансеном.

Рон Эштон: Сначала жить в доме на Торренсон драйв было прикольно - мы приходили с репы, а в бассейне уже ждали голые девки. Это классика рок-н-ролла: голые бабы в бассейне, «кадиллак» в гараже, деньги, служанки, куча травы…

Первый раз мы уехали оттуда на концерт на «Виски-дискотеке». Именно там мы познакомились с Сейбл Старр, очень милой девочкой. Сначала она бегала за Игги, потом была со мной, потом опять с Игги, опять со мной, потом ушла к брату и опять вернулась ко мне. На «Виски» мы играли два выхода, и между ними Сейбл сказала: «Давай отсосу?» Она легко относилась к таким вопросам, и я от этого перся. Так что между выходами Сейбл сосала мой хуй в мужском туалете.

Сейбл Старр: Я жила не в самом Голливуде, мне надо было сорок пять минут добираться до него. Но однажды один мой друг позвонил мне и спросил: «Хочешь пойти на «Виски-Дискотеку»?» Мне было четырнадцать. Начать с того, что я была с пулей в голове, мне нравилось искать неприятности на свою задницу, так что я согласилась. Голливуд - я думала, там куда ни плюнь, попадешь в звезду. Так что я пошла на «Виски». Никогда не забуду девушек, которые там были. Они меня потрясли. Я тогда была совсем страшная, мне пришлось целый год над собой работать, пока я не начала там тусоваться. Я привела в порядок свой нос только к пятнадцати годам.

Биби Бьюэл: Мне всегда нравились Сейбл Старр и Лори Мэддокс, две фанатки из Лос-Анджелеса. Памела Дес Баррес смешала их с грязью в своей книге «Я с группой». Интересно, кем возомнила себя эта Памела, Пиздой-Королевой? Мисс Памела опустила каждого, кого считала конкурентом. Лори и Сейбл это было по хую. Они с ней не конкурировали. Им было незачем. Каждая рок-звезда по приезде в Лос-Анджелес хотела с ними познакомиться. По-другому просто не бывало. Все происходило так: «Нам надо познакомиться с Сейбл Старр и с Лори Мэддокс, и еще надо познакомиться с Родни Бингенхаймером и Кимом Фоули». Есть определенная тусовка, с которой надо познакомиться, если ты приехал в Лос-Анджелес.

Сейбл Старр: Дэвид Боуи приехал в город и захотел встретиться со мной, так что мне незачем было бегать за ним. Это были безумные дни, я носилась, как укушенная, от одного отеля к другому, потому что Silverhead остановились в «Хиатт Хаусе», а Боуи в «Хилтоне», и я постоянно бегала туда-сюда. Так что я пошла знакомиться с Боуи. Это было прикольно, он бисексуал, и с ним ездил такой мальчик, Фредди. Очень смазливый.

Я села на колени к Дэвиду и сказала: «Оказывается, у тебя правда глаза разного цвета». Вот и все дела, я всегда так поступала. Обычно девчонки стесняются, они просто сидят и ждут у моря погоды. А я сразу прыгаю к мужикам на колени.

Дэвид сказал: «О, ты красивая. Фредди, как она тебе?» Я сказала: «Ну что, мы сегодня будем трахаться?» Так прямо и сказала. Дэвид засмеялся, и я сказала: «Серьезно». Он ответил: «Ладно, только мне не нравится Куини, зато нравится Лори». И я сказала: «Хорошо, мы отделаемся от Куини, и встретимся с тобой попозже в “Рейнбоу”». Он согласился. И мы с Лори пошли в «Хиатт Хаус», шли и кричали: «Сегодня мы выебем Дэвида Боуи!» Потом мы пошли в «Рейнбоу». Что еще круто в нашем образе жизни - наверху в «Рейнбоу» один общий стол. Мы с Дэвидом сидели там, вокруг толпа народу. И когда твои друзья поднимают глаза и видят тебя - это круто. Это правда круто.

Потом к нам поднялся какой-то парень и сказал: «Дэвид Боуи, я убью тебя». Какой-то хиппи обосрался и попытался ударить его. Телохранитель Дэвида спустил чувака с лесницы, но Дэвид сильно напрягся, он был изрядным параноиком, у него были куклы вуду, все такое. «Надо возвращаться домой, колдовать, он хочет убить меня!» И он стащил меня вниз по лестнице, тут же налетела стая девок, начали наперебой предлагать: «Дэвид, возьми меня с собой!» А он сказал: «Нет, сегодня я с ней». И вот мы вышли к машине, и тут этот парень заорал: «Я приду завтра вечером на твой концерт и убью тебя на хуй! У меня есть пистолет!» Нехорошо вышло.

В отеле мы немного потормозили, мне приперло сходить в туалет, Дэвид вошел туда же с сигаретой в одной руке и стаканом вина в другой. И начал целовать меня - я не могла поверить, что вот, вот оно происходит, я уже спала с Рокси Мьюзик и Джей Гейлзом, но Дэвид Боуи стал первой звездой.

Мы перебрались в кровать и ебались несколько часов, это было потрясающе. Не знаю, где в это время была Лори. Она всегда была где надо, но ее не было, прикинь? Утром я проснулась, и он сказал, что мне надо уходить, скоро придет его жена Анджела. Я говорила, что хочу с ней познакомиться, и все такое прочее. Он сказал, что у него для меня сюрприз, и дал мне билеты на вечернее шоу в Лонг-бич. Я понравилась Дэвиду. И из-за этого я стала известной и популярной, ведь он признал меня крутой. Меня признала настоящая рок-звезда.

Рон Эштон: Игги говорил о Сейбл: «Я люблю ее», потом: «Ненавижу ее», потом опять любил, но в конце концов он запал на сестру Сейбл, Корал, которая была правильной девочкой - совсем не фанаткой. Корал была прекрасна. По-настоящему прекрасна. У нее были очень длинные волосы в стиле Кристал Гейл. Корал была тихая, правильная, ничего не принимала и всегда приглядывала за Сейбл.

Сейбл Старр: Одно лишь в моих предках было сурово. Это школа. Я могла приходить домой в шесть утра, лишь бы ходила в школу. В свои пятнадцать я ненавидела ее лютой ненавистью. Мне дали условный срок, и я стала жить с Игги Попом в Голливуд-Хилс и не ходила в школу с месяц.

Ли Чайлдерс: Игги привел Сейбл в дом и хотел, чтобы она переехала к нам жить, но я не разрешал у нас ей поселиться. При этом со мной над гаражом жил славный мальчик, которого Сиринда сняла для меня на «Виски». Так что у меня не было морального права не пускать Сейбл, но я все равно не собирался ее пускать. Так что она к нам так и не переехала, просто пожила немного.

У Сейбл было доброе сердце, она мне нравилась, но она с упорством маньяка покупала Billboard и выискивала там имена людей, которых еще не ебала. Уэйн Каунти приехал пожить к нам, и она на него крепко насела. Уэйн сказал: «Я ЖЕ ГОЛУБОЙ!» Сейбл подумала: «Все может быть, но ты следующий в списке!» И Сейбл разделась, порезала вены лезвием и прыгнула в бассейн. Она плавала лицом вниз, в глубоком месте, в воде клубилась кровь, и я сказал: «Уэйн, надо ее достать оттуда!»

Он ответил: «Пускай тонет. Потом отвезем ее на берег и сбросим со скалы. Никто не узнает, откуда она взялась». Наконец я поймал ее, уцепившись в бортик бассейна, вытащил, завернул в одеяло, перевязал и сдал на руки Корал, которая засунула ее в машину и увезла.

Рон Эштон: Однажды мы репетировали, позвонил Ли Чайлдерс и сказал: «Быстрее возвращайся домой, Сейбл заперлась в твоей комнате и говорит, что покончит с собой!»

Я подумал, что за новости? Мы не были влюблены друг в друга. Мне просто нравилось, когда я просыпаюсь, а мой хуй уже сосут. Она мне нравилась, мы были друзьями, но я вообще не понял, с чего ей моча ударила в голову. Явно не из-за меня.

Я вернулся домой, и нашему дорожному менеджеру, Эрику Хэддиксу, пришлось выбить дверь в спальню. Сейбл заперлась в ванне, мне пришлось уговаривать ее: «Ну же, открой дверь!»

Наконец она открыла. Она была обдолбанная, голая, на ней были только какие-то крошечные трусики, и она взяла мою бритву и пыталась порезать вены. На ее запястье краснели две полоски, потому что у меня был кассетный «Трек II». Я заржал, а Ли сказал: «Уебывай отсюда!»

И бедную Сейбл выкинули из дому полуголой. Ее сестра, Корал, приехала за ней с друзьями. Ли сказал: «Вот так! Хватит этой поебени! Это бизнес - у меня из-за этих дел будут неприятности!»

Слава богу, я купил «Трек II». Обычно я пользовался опасной бритвой.

Ли Чайлдерс: Я научился плавать из-за Игги. Когда я был маленьким, моя мама водила меня в бассейн и держала за пузо, как это делают все мамы. Я дергался по-всякому, но так и не поплыл. А когда мы начали жить с Игги, он обдолбался, естественно, упал в бассейн и плавал там лицом вниз. Я кричал: «Я не умею плавать, кто-нибудь, вытащите его! Вытащите его!» А остальные из группы заявили: «В пизду, он это заслужил».

Я полез в бассейн, на глубину, держась за бортик, и думал: «Я утону, утону!» Я дотянулся до него, ухватил за ногу, потащил - и вдруг научился плавать.

Игги Поп: «МейнМен» профессионально от нас отбрыкивались. Когда «Raw Power» был закончен, они не устроили нам тур, они вообще не пускали нас играть. Мы собирались поехать в тур по Америке, это вылилось в единственный концерт в Детройте, но людям все равно понравилось. Концерт был очень артистичным, но, конечно, у меня были проблемы с радио. У меня везде были проблемы. Я был проблемой. Я до сих пор проблема.

Получилось так, что когда мы доделали «Raw Power», у меня с миром были разные стандарты. Только так я и умею. Я хотел, чтобы музыка выходила из колонок, хватала тебя за глотку, била башкой о стену и потом убивала тебя.

Так я хотел. Но мне всегда чего-то не хватало. Что бы я ни делал, как надо не получалось. Высоких не хватало - они не резали уши, баса не хватало - он не долбил тебя, не хватало жесткости биту, и так далее. Так что я сводил, и пересводил, и пересводил, и зверел все больше и больше.

И все равно было недостаточно жестко.

Главное, я потерял перспективу - с музыкантами это бывает. Может, я сторчался и потерял гармонию. Так что я пошел на радиостанцию, не помню уже зачем, но я не тот человек, чтобы приходить как торгаш: «Добрый день, очень рад. Здорово быть как бы в рок-н-ролльном бизнесе, вот моя новая запись, хе-хе-хе». Во всем должен быть хеппенинг. Так что я пришел туда, разделся прямо в здании радиостанции и начал говорить в никуда: «Да, я тут голый…»

Ли Чайлдерс: Игги разделся и начал дрочить на радио! Он говорил: «Я снял всю одежду, я ласкаю свои яйца…»

Потом он заперся в лифте с Черри Ваниллой и попытался ее изнасиловать! Тони Ди Фриз осатанел.

Игги Поп: Радиостанция чуть не потеряла лицензию. У диджея, Марка Фарренто, были проблемы. Но мое поведение… Знаешь, за месяц до этого Тони Ди Фриз приехал в Лос-Анджелес посмотреть на свое новое приобретение, Iggy and the Stooges. Он повез меня кататься на лимузине и завел разговор: «Мы думаем над проектом фильма про тебя, и мы видим, ты Питер Пен как он есть».

Я заорал: «Я ни хуя не Питер Пен! Мы сделаем МЭНСОНА! ЧАРЛИ МЭНСОН, Я БУДУ ЧАРЛИ МЭНСОНОМ, Я - ЧАРЛИ МЭНСОН!»

Рон Эштон: Тони Ди Фриз собирался сначала раскрутить Дэвида Боуи, а потом уже приняться за Игги и Stooges. Так что он просто кормил нас и поил до одурения. Помню, в один прекрасный день мы сидели у бассейна, я пил водку с имбирем, пришел Ли, он был очень напряженный. Он дал нам чеки и сказал: «У меня для вас очень плохие новости. «МейнМен» только что вас уволила».

Ли Чайлдерс: Не могу поверить, что сам рассказываю о себе эту поганую историю, но Тони Ди Фриз позвонил мне и сказал: «Скажи Игги и остальным, что «МейнМен» больше с ними не работает, чтобы они убирались, прямо сейчас».

Я пошел к Игги и сказал: «Извини, но «МейнМен» больше тебя не хочет, вам надо уезжать». Не «Вот билеты в Детройт», не «У вас еще две недели». Даже не «Может, хочешь гамбургер?» А вот так в лоб: «Компания отказалась от вас. Уходите. Немедленно».

Игги Поп: Ли сказал: «Да, они выгнали тебя, и у меня есть доказательства». У них была закопченная ложка из моей комнаты. Ха-ха-ха! Они послали Ли Чайлдерса, это «МейнМен» послала его покопаться у меня в комнате и собрать улики.

В их защиту хочу сказать, с их точки зрения вообще непонятно было, как со мной работать, как выпускать меня на сцену. Должно быть, они думали: боже, это же маньяки, певец нападает на зрителей, они все обдолбаны, они не идут на контакт с нами, их песни не берут на радио, их ударник вообще отказывается с нами нормально разговаривать, он не разговаривает даже с менеджером. Он просто ворчит: «Уаргх», как малолетний урка: «Я не буду говорить, грррр…»

Так что я могу их понять. Но я же не думал, что мы такие, я видел все совсем по-другому. Мне казалось, мы великие. Мне казалось, мы лучшая группа в мире. Мы знали, что наша музыка лучше, чем все остальное, в нас больше рока.

Рон Эштон: Нас вышибли из дома, но, к счастью для Игги и Скотти, я запаслив, как белка, и коплю деньги. У меня было уже штук пять. Они были буквально у меня в матрасе: там была дырка между пружинами, туда как раз пролезала рука. Я складывал там бабки. Джеймс Уильямсон свалил в отель «Ривьера» и сказал: «Эй, народ, приезжайте в «Ривьеру», тут всего семьдесят баксов в неделю».

Так что я снял комнату для Игги, Скотти и себя. Я платил за неделю вперед, так выходило дешевле. И я выдавал ребятам каждый день по десять баксов, потом по пять баксов…

Ли Чайлдерс: Игги буквально остался на улице. Ему было где спать, Игги всегда устраивается, но он выпадал в осадок в канаве. Он отрубался, обдолбанный, в канаве на Сансет-бульваре, и люди его даже не поднимали. За него не переживали, над ним прикалывались. Игги считался отбросом тогдашней рок-н-ролльной тусовки. К моему позору, я не ловил тачку и не несся его подбирать. Я не сказал: «Давай ко мне, пофиг, что там скажет Тони Ди Фриз, приезжай ко мне, оставайся здесь, с тобой все будет в порядке».

Вместо этого я слушал истории: «О, Игги вчера отрубился прямо перед «Виски», все смеялись, он лежал на обочине, на него чуть не наехало такси…»

Игги Поп: Корал со мной задолбалась. Я больше не был событием. Я закидывался, ширялся, удалбывался - и все больше и больше терял. И она все это прекрасно видела. Я потерял даже шарм. Если ты бедный и у тебя нет шарма, тебя не любят девушки. Это Америка.

Стив Харрис: «Raw Power» вышел через год после того, как его записали, в мае 73-го. Я мог влиять на «CBS» еще меньше, чем на «Электру», потому что «CBS» была такой огромной. Но когда «Raw Power» все-таки вышел, у меня появилась идея, на мой взгляд, шикарная. Я позвонил парню по имени Сэм Худ, у которого был контракт с «Максом», и предложил: «Давай, Игги будет играть неделю каждый день в полночь». Он сказал: «Потрясно, так и сделаем». Игги начал выступать у «Макса», компания увидела его, над ним еще смеялись, но тут он получил немереную прессу, потому что на концертах он катался по битому стеклу. На третью ночь он так зажигал на стекле, что я подумал, он и вправду ранен. Что ему очень больно.

Биби Бьюэл: Нашим столиком можно было гордиться. Мы сидели с Элисом Купером, Тодом Рандгреном, Джейн Форт, Синди Ланг и Эриком Эмерсоном, который был одет совсем как Игги - в маленькое бикини в порно-стиле, все в блестках. Там была вся тусовка, и Игги устроил самое клевое шоу из того, что я видела. Это было потрясающе. Он начал выступление с «Search and Destroy»…

Найтбоб: Игги пытался ходить по столам. У «Макса» столики подходят к самой сцене, сцена маленькая, и иногда Игги шел бродить по столам. «Макс» был куда меньше, чем те места, где привыкли играть Stooges. В тот вечер я работал на сцене, и Игги упал со стола. Помню, увидел, как он пошел, и сказал: «Черт, неудачная идея», а потом он упал и поднялся, порезанный.

Он отыграл уже двадцать минут, и я спросил: может, остановим шоу, потому что он ранен. Из него хлестала кровь. На такие раны простой аптечки мало. Это не маленькая царапина.

Биби Бьюэл: Внезапно из маленького аккуратного разреза на груди Игги полилась кровь.

Найтбоб: Игги - идиот. Из него хлестало, как из крана. Но он хотел закончить концерт и не прекращал играть. Я обалдел. Я твердил ему: «Хватит, перестань!» Группа говорила ему: «Давай перестанем!» Но Игги не унимался.

Когда он сошел со сцены, я сказал: «Чувак, ты ранен, что мы будем делать?» Он считал, что это вообще не проблема, но потом Элис Купер  стал уговаривать его поехать в больницу.

Стив Харрис: После концерта я сказал Игги: «Я пошел домой», а он ответил: «Я тебя покину, у меня свидание в городе».

Мы взяли такси, и, когда проезжали через Семьдесят вторую стрит и Парк-авеню, Игги сказал: «Пошли вместе, заодно выпьем».

Я согласился, мы вышли из такси. На Игги были шорты и майка, все в крови, и когда мы подошли к дому, привратник посмотрел на Игги и спросил: «Как мне вас представить?»

Игги собирался играть до конца, потому что обычно он говорил: «Джим Остерберг», а тут сказал: «Игги».

Вышла прямо сцена из фильма. Мы поднялись в квартиру, и эта сладострастная женщина в неглиже открыла дверь. Она выглядела невероятно.

По-любому, на следующий день Игги пришел ко мне, ему было охренительно больно. Он сам не знал, как ему досталось. Пришлось накладывать швы. Так что я позвонил Сэму Худу из «Макса» и сказал, что мы пропустим вечер или два.

Биби Бьюэл: Все считали швы сексуальными. И когда Игги поправлялся, в те два дня, когда он не играл у «Макса», мы впервые встретились на концерте New York Dolls в «Фелт Форум». Игги был удолбан вусмерть. Ему крепко досталось по башке, так, что пошла кровь. Никто на него не обращал внимания, люди просто проходили мимо.

Игги Поп: Тем вечером, когда играли Dolls, я был в гостях у Лу Рида, попросил у него валиума, закинулся и сказал: «Мне надо идти, хочу сходить посмотреть New York Dolls».

Когда я пришел в «Фелт Форум», меня уже основательно накрыло, и изо лба у меня торчал рог, как у единорога.

Биби Бьюэл: Игги был общественным кошмаром. Он спотыкался, падал, напрягал всех вокруг. Мне было его жалко. Я подумала: как грустно, это же Игги, и он такой беспомощный. Он обдолбан и не может встать. Он все падал, и падал, и разбил себе голову в кровь. Кровищи текло прилично, и никто не бросился помогать ему, даже Дэвид Йохансен, добрейшей души человек. Дэвид сказал: «Пиздец, вот чего нам только не хватало - это обдолбанного Игги на полу…» Тод Рандгрен сказал: «Оставь, пусть лежит». А я сказала: «Нет, я дам ему тряпку какую-нибудь…»

Я подошла к нему и протянула тряпку. Конечно, это сентиментально, но я замотала ему рану на голове, и Игги сказал: «Ты такая заботливая». Представляешь, как в мыльной опере какой-нибудь! Он повторил: «О, ты такая заботливая». Я ответила: «Ну, я вообще-то тебя совсем не знаю, но если бы ты умер и не записал больше ни одного альбома, мне было бы очень жаль».

Игги сказал: «Ты где живешь?» Как будто говорил: «Ты мне понравилась, у тебя есть квартира и деньги?» Я сказала ему: «Я девушка Тода, у нас дом на Горацио-стрит».

Игги абсолютно великолепен: богом клянусь, он был удолбан в косяк, я один только раз сказала ему свой адрес - и угадайте, кто стоял у меня под дверью на следующий день?

Игги. Никогда бы не подумала, что он запомнит 51 Горацио-стрит в том состоянии, в котором он был. И он не просто пришел на следующий день под предлогом, что хочет увидеть Тода, с которым ни разу в жизни не встречался, он еще и выглядел охуительно. Он был абсолютно трезв, сделал зарядку, поплавал и смотрелся, как победитель конкурса красоты среди златокожих блондинов.

Тод на меня еще дулся. Он считал, что я перегибаю палку - слишком редко бываю дома, слишком часто бываю у «Макса», слишком много хожу на Dolls. И он собирал вещи, потому что уезжал в Сан-Диего. И вот Тод выскочил на минуту купить носки - и появился Игги. Тод вернулся и увидел Игги. Я сказала: «Я его не приглашала». Но он мне не поверил. Игги сказал: «Я зашел просто повидать вас, потому что вы самые приятные люди из тех, кого я видел вчера ночью. Мне просто нравится, что вы не сидите на наркотиках, что вы приятные и что у вас дома чисто. Вы просто не поверите, где я только ни жил. Я не мылся три недели, можно занять вашу ванную?»

Игги - очаровательный ебарь, и он сам это знает.

Тод отвел меня в сторону и сказал: «Все ясно, он что-нибудь спиздит, это же джанки. Он вынесет полдома, побыстрее выпри его отсюда. А мне надо бежать, меня ждут концерты, надеюсь на твое благоразумие».

Я жила с Тодом Рандгреном пять лет и мы постоянно ходили налево, но никогда не выставляли это напоказ. Знаешь, когда мы только встретились, я еще ценила верность. Я была еще очень юной, мне только-только исполнилось восемнадцать, и он сформировал мое мнение о мужчинах и о любовных отношениях. И я поняла, что философия верности обречена. Мое сердце разбилось бы на тысячи осколков, потому что он изменял мне с самого начала.

Когда пришел Игги, то могу сказать: Тод пытался быть мужественным и крутым, в духе семидесятых, но я никак не могла дождаться, чтобы он свалил к черту. Меня сводил с ума Игги. Я просто корчилась в экстазе от него. Но сначала не было ни страсти, ни секса. Мы ходили в кино, ходили на «Бумажную Луну», ели гамбургеры - и я никак не могла понять, почему он все время отрубается.

Он везде засыпал. Я никак не врубалась, что происходит, потому что чем бы там Игги ни закидывался, он делал это очень осмотрительно. Помню, мой друг Дэвид Кролад завалился в гости, увидел Игги и сказал: «Биби, он под герой». Я сказала: «Нет, он просто очень устал. Он только-только с дороги…»

Дэвид закатил глаза и сказал: «Ну, понятно, устал. Ладно, я пошел отсюда».

Так Игги стал моим парнем на две недели. Но у меня был друг, и Игги не мог стать моим официальным мужчиной. Так что у нас была связь, как говорят в рекламе, и Игги все время, что мы встречались, гнал на Тома. Ему не нравилось, что я живу с другим. И он заставил меня поменять воду в водяном матрасе - не спрашивайте, зачем.

Ленни Кай (статья  в Rock Scene): «Невозможно опорочить Stooges», - сказал Игги после представления всей группы, сопровождавшегося прохладным морем пива, взятого с соседнего столика. Это был момент, когда свеженаписанный шедевр, «Open Up and Bleed», неожиданно приобрел завершенную форму. Слова менялись целую неделю, но неожиданно все невнятные пассажи стали отточенными, текст по мановению руки обрел фокус, музыка пришла без единого затыка или неверного шага. «Я сгорел…», - пел Игги в одном месте. «Я стоял в стороне, иногда растворялся и исчезал». Чуть позже: «Так не будет уже никогда…»

Стив Харрис: «Raw Power» вышел в «Колумбии»

0

34

Сил Силвейн: Dolls только что отыграли неделю у «Макса», и до Конни дошел слушок, что мы собираемся в Лос-Анджелес на шесть дней, играть на «Виски-дискотеке». Конни Грип вроде бы играла в GTO, во что лично я не верю. Она была маньячкой, которая считала, что во всем участвует и без нее вообще мир остановится, хотя все прекрасно без нее обходились. Будь она мужиком, назвал бы ее мудозвоном, а так она была то же самое, только в женском роде. Она разозлилась на Артура. Они жили на Восточной третьей стрит, и Авеню А. Она заявила ему: «Эй, ты что, не берешь меня в Калифорнию?» Артур сказал: «Нет, мы не берем с собой девушек, у нас нет денег». И ночью, когда он спал, она порезала ему большой палец и повредила сухожилие.

Питер Джордан: Конни была из тех подруг, которые запросто наварят тебе по роже, знаешь, просто в шутку: «А, так прикольно», ХУЯК!

Она была ебанутой бабой, могла бухать несколько дней кряду. Ты сидишь, оттягиваешься, и тут она охуячивает тебя бутылкой в жбан, потому что ты назвал ее плаксой. Представь: «Не будь бабой…» - «Не смей называть меня бабой, ты, мудила!» ХУЯК!

Артуру нравятся высокие девушки. Он всегда находил невъебенно ненормально охуительно высоких девушек, и чем ебанутее, тем лучше. Он сам очень высокий, под метр девяносто, и любит гулять по ночам. Он бродит по Таймс-сквер в четыре утра - ему просто нравится бродить по улицам - и мы знакомимся там с ненормальными девушками. В этом он профессионал.

Артур всегда появлялся с очередной наследницей амазонок. Это было невероятно. Я не мог поверить, что в каждом городишке в Штатах живут такие отмасштабированные ебанутые бабы с крашеными волосами и в рваных черных колготках.

Откуда они только берутся? Имя им легион - и все совершенно одинаковые. Каждая под метр восемьдесят пять, хуячит виски из горла, из тех девушек, у которых отваливаются каблуки на ботинках. И Артур все время их находил.

Конни тоже была из них. Она была большая - большая жопа, большие сиськи, большая улыбка. Она была блядью, и везде носила с собой нож. Она торговала своей задницей, и, конечно, должна была как-то ее защищать. Так что они с Артуром были не из тех, кому придется идти на кухню. Она не пошла на эту ебаную кухню, чтобы взять нож из ящика - у нее всегда был, бля, нож в сумке.

Айлин Полк: Артур рассказывал мне, что проснулся и обнаружил Конни, стоящую коленями на его груди в какой-то ритуальной позиции. Вроде бы она взяла нож и порезала ему большой палец, который нужен для игры на басу.

Она не отрезала ему палец совсем. Он проснулся, понял, что она творит, и попытался отобрать у нее нож. Она не пыталась отрезать ему палец, она пыталась сотворить с ним что-то странное при помощи ножа, а он пытался ей помешать. Наверно, она разыгрывала какую-то сцену, Артур рассказывал мне всякие дурацкие истории про фанаток.

Он рассказывал про двух других девушек, Джинни и Дебби. Они были здоровые, обе за метр восемьдесят, и играли вместе в куклы. Они устраивали чаепития - это был их ежедневный спектакль. Все фанатки такие. Они думают, как это мило - играть роль, например, в стиле садо-мазо. «Эту неделю я буду ведьмой». «Я принесу карты таро». «Я буду играть с Барби и притворяться, что мне три годика». Или «Я соберу друзей на чаепитие, мы будем пить опиум вместо чая».

Ди Ди Рамон: Все телки, которые отвисали вокруг глиттерных групп из тусовки у «Макса», были воплощенным злом. Они все работали в массажных салонах - тогда в Нью-Йорке таких было полно. Ты идешь туда за массажем, а там или тебе отдрочат, или отсосут. И все твои подружки работают в массажных салонах, день напролет делают «массаж».

Айлин Полк: Эти девушки жили в мире фантазий. Они могли вообще не работать, потому что они были блядьми или стриптизершами и зашибали деньги пачками. Они так нравились парням, потому что не дружили с головой, зато платили за наркоту и за жилье мужиков.

И если к тебе на хвост падала такая подруга, ты уже не мог от нее избавиться. Быть рядом с тобой - для них это была профессия. И если им нравился кто-нибудь из группы, будь уверен, они отсасывали у охранников на каждом концерте, который играла их пассия, тратили три сотни баксов, чтобы на такси догнать автобус группы, и доставали билеты на самолет в Калифорнию.

Чего бы это ни стоило. И Конни была такая же. Она могла пойти на все, чтобы получить то, что хочет: запугивала людей, избивала их и вела себя, как сумасшедшая.

Малькольм Макларен: День, когда Конни напала на Артура, выдался ужасным. Но я не был удивлен -в Нью-Йорке я уже почувствовал дух насилия. Люди там слишком обдолбанные. Артур был алкоголиком, а Конни - сумасшедшей.

Поймите, когда я впервые попал в Нью-Йорк, я был слишком наивным. У меня до этого была только одна девушка. Я жил без зависти и ревности, я просто учился быть взрослым. Я приехал в Нью-Йорк, чтобы завоевать сердце одной девушки, но когда увидел ее, не узнал. Она сменила лицо. Сделала пластическую операцию.

Представьте себе, такие вещи меня шокировали. Она была девушкой, в которую я был, можно сказать, влюблен, и думал, что знаю ее. И вот я приезжаю, а она по-другому выглядит.

Так что я не был шокирован, когда Конни порезала Артура. Даже не огорчился. Я просто был разочарован - какой поганый мир.

Меня разочаровывал тот факт, что все, что они делали, было потерей энергии. Не думаю, чтобы во всем этом был хоть какой философский смысл. Это была сорная энергия, легко заменимая энергия, энергия, в которой нет ни капли искренних чувств, если не считать ревности, которая сама по себе - просто потеря времени.

Сил Силвейн: Артур позвонил мне из больницы «Бет Исраэл» и сказал: «Силвейн, ой!» Я был первым, кому он позвонил. Потом я позвонил Дэвиду Йохансену, потом поехал прямо в больницу, Дэвид уже был там. Мы спросили: «Что случилось? Что случилось?» Но что тут скажешь? Доктор сообщил, что все не так плохо, он просто наложил швы и загипсовал кисть.

Питер Джордан: Dolls должны были отыграть еще один вечер в «Максе», так что мы тут же бросились к Леберу и Кребсу, и Джонни Фандерс сказал мне: «Ты, бля, знаешь все чертовы песни, может, сыграешь их?» Лебер и Кребс спросили меня: «Ты можешь это сделать?» Я сказал: «Говно вопрос». Мы порепетировали два часа, и потом я играл на концерте.

Сиринда Фокс: Даже после того, как Конни попыталась отрезать Артуру палец, она все еще хотела быть с ним, и, думаю, он тоже собирался остаться с ней. Не думаю, чтобы он понимал, что это неправильно. Сил постоянно твердил Артуру: «НЕТ! НЕТ! НЕТ! Надо ее прогнать, она чокнутая, посмотри, что она натворила!»

Боб Груэн: Мы вошли в вестибюль «Континентал Хиатт Хаус», где минимум дюжина фанатов поджидала Dolls. Я ездил с разными группами, с гораздо более известными группами, типа Alice Cooper, и когда они входили в отель, там ждал только портье: «Заполните, пожалуйста, эти бумаги». Но куда бы ни поехали Dolls, их везде окружала тусовка, везде ждали люди. Едем ли мы в Детройт - там в холле уже ждет тридцать человек, одетых под Dolls. Они ни разу не были в Лос-Анджелесе - но вот их встречает куча народу. Там был и Родни Бингенхаймер, и Сейбл Старр…

Нэнси Спанджен: New York Dolls создавали тусовку. Они были центром внимания. Все остальное было после. Они были другими. Никто не одевался, как они, не разговаривал, как они, и не играл такую музыку, как они.

И они были первой группой, с которой я тусовалась все время. Я спала с Дэвидом Йохансеном, спала с Джонни Фандерсом, спала с Джерри Ноланом - со всеми, кроме Артура Кейна.

Джерри Нолан: Девки всегда западают на музыкантов, но не так, как на Dolls. Они оставляли остальных музыкантов дрочить и сбегались к нам. Всё! Если мы были в городе, мы овладевали им. Вот так - мы овладевали им.

Было дело, со мной были настолько красивые телки, что я просто не мог в это поверить. Я не мог поверить в то, что я с ними вытворял. Я не мог поверить, что вот эти телки пойдут со мной домой и лягут в мою постель. Они были такие красивые.

У нас были самые красивые женщины. Я говорил Йохансену: «Господи боже, мы же могли бы никогда не коснуться такой девушки. Они слишком красивые».

Потом однажды ночью мы с ним спали с двумя такими красивыми телками, посмотрели друг на друга и заржали. Однажды мы занимались сексом с этими подругами, и тут по радио заиграла «Looking for a Kiss». Это было клево. Мы так заржали, что у нас попадали хуи.

Сейбл Старр: Dolls подкатили на лимузине, и первым вышел Джонни Фандерс. На нем был костюм из красной кожи - тот, в котором он на обложке первого альбома. А я просто знала, что у нас с ним что-нибудь выйдет. И что-нибудь вышло. Он попросил меня остаться на ночь, а на следующий день начал грузить меня: «Ты мне нравишься, ты мне не безразлична, в смысле я тебя люблю. Ты выйдешь за меня замуж? Ты поедешь ко мне в Нью-Йорк?»

Питер Джордан: Взгляды Джонни и Сейбл встретились, гениталии соединились, и они провели вместе кучу времени. Думаю, Сейбл сильно удивилась, что Джонни так пылко и страстно ею заинтересовался. По плану он должен был попользовать ее и выкинуть из комнаты. В то время Джонни гулял с Синди Ланг, девушкой Элиса Купера. Синди жила с Элисом, но его по жизни не было в городе, он катался по турне, зашибал деньги. Так что Синди постоянно ходила к Джонни. Это было в общем-то нормально, как говорится, так и живем…

Вроде бы, у Сейбл до Джонни был жестокий роман с одним болваном, кажется, из Led Zepellin, который ни в грош ее не ставил. Так что, думаю, Сейбл удивилась, что Джонни так страстно ею заинтересовался.

Сейбл Старр: Мне только-только исполнилось шестнадцать, было лето, и мама начала оформлять меня в школу. И я убежала из дома. Менеджер Dolls не взял меня в Сан-Франциско. Он сказал: «Если она поедет, я отменю тур». И я поехала сразу в Нью-Йорк. Мама позвонила в полицию, они начали палить Dolls и сцапали другую фанатку вместо меня. Она сказала им: «Я не Сейбл Старр, я Сиринда Фокс, запомните это». Она, как и я, была блондинкой.

Сиринда Фокс: Я работала моделью в Техасе, там должны были играть Dolls, так что я поехала встречать их в аэропорт. Я сидела и ждала, неожиданно появились огромные патрульные, техасские рейнджеры, ужас какие страшные ребята, которые подошли и окружили выход.

Я подумала: я бывала в этом штате раньше, они не приходят, если только… Потом я заметила с ними женщину, бабу-рейнджера, и поняла, что у меня неприятности. Я знала, мужики бы меня не тронули, но с ними была баба, и она смотрела на меня. Я встала и пересела, чтобы проверить, будут ли они следить за мной. Проверила. Будут. Я испугалась. Решила подойти к ним и спросить: «Чего вы на меня уставились?» Но тут вышли Dolls - и БАЦ, копы схватили меня.

Они решили, что я шестнадцатилетняя Сейбл Старр, которая убежала из дома. Я сказала: «Да неужели? Неплохо, неплохо!» Мне уже было двадцать один, но, видать, я была ничуть не хуже этой шестнадцатилетки.

Конечно, Сейбл с ними не было. Джонни был достаточно умен, чтобы послать ее сразу в Нью-Йорк. Но они решили, что я Сейбл. Мне пришлось показать им мои фотографии в «Лайф». В том номере напечатали целую страницу полноцветных фотографий: мы с Элвисом Пресли. Там были фотографии меня и Пресли и меня и ребят из Grease. Наконец они сказали: «Ну, похоже, ты и правда не Сейбл».

Боже, я дико разозлилась на Джонни Фандерса из-за этого случая, но он свое получил. Dolls разъезжали по Техасу в «роллс-ройсе», и полиция нас остановила. Похоже, они знали про Dolls. На Джонни были красные кожаные штаны, без трусов. Нас всех попросили из машины. Было очень забавно, все Dolls с развевающимися петушиными прическами, и Джонни в красных кожаных штанах, без трусов, так что видно все, как на ладони. И видно что-то очень большое. Копы подумали, может, он прячет в штанах наркотики, может, у него там тайник. Джонни охренел. Он снял штаны и вывалил свое добро… это оказался отнюдь не гигантский пакет травы!

Угадайте, что было с Джонни дальше? Его загребли в обезьянник. Нам пришлось ехать выручать его.

Айлин Полк: Когда Dolls вернулись из этого тура, мы с Артуром встретились в «Кобре». Это ночной клуб, где держат кобру в аквариуме. Мы вместе надирались, и все говорили: «Какая парочка! Артур, бросай ты свою Конни, Айлин лучше, она такая милая».

Я не знала, что это за Конни. Я ее видела, но не знала, что их с Артуром связывает, потому что я с ним только что познакомилась. И ночью Артур рассказал мне, что он живет с этой женщиной, которая сводит его с ума. Он говорил: «Она пыталась отрезать мне палец, я ее ненавижу и не хочу больше ее видеть, я тебя люблю, все дела».

И я сказала Артуру, когда он перестал демонстрировать мне шрам на пальце: «Понятно. Отлично, бросай ее, приходи ко мне».

Чуть позже мы встретились с Конни в подсобке у «Макса», она попыталась избить меня, но Артур остановил ее. Конни заорала: «Ты блядь, чего ты хочешь от моего парня?»

Артур тоже зарычал. Он тоже может озвереть. А Артур в ярости - то еще зрелище. Так что Артур держал Конни, чтобы она меня не ударила. Мне было девятнадцать, я жила в Гарден-Сити в Лонг-Айленде, и для меня драться с другой девушкой было немыслимо. Меня растили не для уличных ссор с бабами. Это мужское дело.

Но наши с Конни драки, когда я гуляла с Артуром, не идут ни в какое сравнение с нашими битвами, когда год спустя мы обе начали гулять с Ди Ди Рамоном. Битвы за Артура были детским лепетом рядом с нашими битвами за Ди Ди. Вот когда ярость била ключом.

Питер Джордан: Что вышло у Джонни и Сейбл - Джонни стал охуительно параноидальным ебаным спидовым фриком. На Dolls уже не первый год работал парень, Френчи. Он был простой шестеркой, типичная обслуга из дорожной тусовки. Френчи был законченным амфетаминовым торчком, и Джонни начал закидываться спидом за компанию с Френчи. Джонни охуительно подсел. Он так охуительно подсел на спид, что стал буквально психом. Он принимал не, знаешь ли, таблетки для похудания, он загружался амфетамином по брови.

И Джонни стал ебаным классическим параноидальным спидовым торчком. «Давайте опустим шторы, потому что они наблюдают за нами». Паранойя, как по учебнику. И Джонни был уверен, что Сейбл ебется на стороне. И Сейбл хватило ума заебошить ему: «Ага, я ебу каждого встречного, ты, уебище, дитя-переросток, ты, тупой итальяшка!»

Да, Джонни стал совершенно фашистским ебаным спидовым торчком, и я понял, зачем ему нужен был кайф. Ему просто надо было расслабиться.

Сейбл Старр: Мы жили с Джонни в Нью-Йорке, но ничего у нас не вышло. Мы собирались пожениться. Мы хотели ребенка. Я забеременела, но у меня случился выкидыш.

Джонни пытался разрушить мою личность. Он хотел, чтобы я сидела на месте и твердила ему двадцать четыре часа в сутки, что люблю его. Я любила развлекаться и носиться по городу, но ради него я изменилась. В том смысле, что стала такой, какой он хотел меня видеть - сидела дома целыми днями.

Оставшись с ним, я перестала быть Сейбл Старр. Он убил во мне Сейбл Старр. Он заставил меня выкинуть в мусоросжигалку все мои дневники и записные книжки. Он порвал мою коллекцию газетных вырезок. Хорошую коллекцию. Там все было.

Я была, можно сказать, уничтожена. Вот почему мне было так плохо. Быть такой звездой, и пасть так низко.

Рон Эштон: Однажды вечером мы столкнулись с Джонни Фандерсом в «Макс Канзас-Сити». Я был рад его видеть, но он обматерил меня и начал собачиться с Сейбл. Она подошла ко мне и сказала: «Джонни злится, потому что я была с тобой, поэтому же он ненавидит Игги, потому что я ебалась с вами».

Я подумал: боже, Джонни, такой ухарь, злится из-за такой фигни? И тогда я сказал: «Знаешь что, Джонни, иди-ка ты на хуй. Ты просто мудак».

Сиринда Фокс: Я с самого начала понимала, что Сейбл не выдержит. Ей не хватало хипповости. Это была лос-анджелесская девочка, там она была дома, жила дома, в любой момент могла пойти домой, переодеться и потом опять пойти зажигать. Она думала, это просто глиттер и глэм - и вот она попадает в Нью-Йорк. У нас жестокие улицы.

Джонни Фандерс действительно ее любил, но он бил тех, с кем спал. Когда я в первый раз встретила Сейбл, она как раз подралась с Джонни. У нее были разбиты губы. Она была в синяках. Грязная. И одета она была не так красиво, как на первом свидании с ним. Я сказала ей: «Что ты творишь? Возвращайся домой!»

Сейбл Старр: Джонни сошел с ума. Безумный и злобный. Больной. Возбужденный. Итальянцы вообще безумно ревнивы. Если он видел, как я говорю с другим парнем… Когда он в пятый раз попытался меня убить, я решила уехать домой.

Сил Силвейн: Джонни Фандерс был самым щепетильным парнем, какого только можно представить. Боже, даже когда мы играли в «Клубе 82», когда мы наконец-то выступали в женской одежде. Он никогда бы не надел платье. Думаешь, в тот вечер на нем было платье? Ни фига. Он просто прицепил сверху пару тряпок, вот и все.

Питер Джордан: Не знаю, верил ли кто-нибудь, что мы геи. Только один раз, на одном концерте они играли в платьях. На каждом было платье, кроме Джонни, который сказал: «Пошли все на хуй, я платья не ношу».

Роберта Бейли: Я только что приехала в Нью-Йорк из Лондона, у меня был телефон одного местного парня. Я позвонила ему. «Какие планы? Показать тебе что-нибудь в Нью-Йорке?»

Я сказала: «Ну, мне бы хотелось сходить на New York Dolls».

И мы пошли в «Клаб 82». Это был тот самый концерт, который они играли в платьях. Так что впервые я увидела их, когда они выступали в женской одежде. Я не догнала, я же не знала, что они оделись в платья по приколу. Была куча слухов, что они все педики, что они носят макияж, и вот я пошла на них - и все это правда.

Ронни Катрон: «Клаб 82» был старым добрым центром трансвеститов, где еще Эрол Флинн доставал из широких штанин хуй и играл им на пианино. Это было безумное место, но к этому моменту уже мертвое. Однажды вечером моя подружка Джиджи сказала: «Пойдем навестим мою семью». Мы пошли в «Клаб 82», там был только один старик по имени Пит и две барменши - Томми и Буч. Вот и весь народ - один клиент в баре и три трансвестита. И Пит, Томми и Буч сказали Джиджи: «Эй, может, ты соберешь к нам народ?» Мы с Джиджи тогда были королями Нью-Йорка. Джиджи была неистовой. Я тоже давал жару, потому что мы только что расстались с девушкой, и я заливал горе с Джиджи - мы ебались по шесть раз на дню, мы каждую ночь ходили на танцы, так и жили.

Мы были самой прикольной парой Нью-Йорка. Что бы мы ни сказали, люди слушали. Если нам что-то нравилось, это всем нравилось. Так что мы пошли к «Максу» и сказали: «Эй, тут есть отличное местечко, там можно круто развлечься. «Клаб 82» на Четвертой стрит». Наши слова, как обычно, оказались пророческими.

Айлин Полк: Все тусовались у «Макса», а потом New York Dolls отыграли свой известный концерт в платьях в «Клубе 82». Я начала тусоваться там. «Клаб 82» раньше был известным трансвеститским баром на Четвертой стрит, напротив CBGB, а теперь вышел из моды. Я начала ходить туда очень рано и познакомилась там с кучей трансвеститов. Там я встретила Рэйчел, подружку Лу Рида. Рэйчел была очень женственной и красивой. Однажды она напилась в стельку и рассказала, что никогда не могла быть парнем, потому что у нее очень маленький хуй. Она показала его мне, что сказать, действительно маленький. Я сказала: «Рэйчел, все нормально. В пределах допустимого». И она сказала: «Ну, хорошо бы. Потому что мне всегда женщины нравились больше, чем мужчины».

Потом она встретила Лу Рида, и он оказался мужчиной ее мечты. Наверно, это была любовь с первого взгляда. Рэйчел сказала мне: «Мы познакомились с Лу Ридом! Я сделала это! Вот оно! Я знала, что это случится! Что-то хорошее должно было случиться со мной! И вот оно, я влюбилась!» Она была в экстазе.

Лу просто сидел в углу, а Рэйчел отгоняла всех от него. «Не хочу, чтобы кто-то был рядом с ним. Не хочу, чтобы кто-нибудь с ним разговаривал. Он мой». В «Клубе 82» это уважали. Все остальные трансвеститы держались подальше от него, и женщины тоже. Рэйчел говорила «Он мой», но никому не угрожала. Думаю, просто все хотели, чтобы с ней случилось что-нибудь хорошее. И когда оно случилось, все обрадовались.

Дункан Хана: Как раз в это время я впервые увидел Dolls в «Уолдорф-Астории». Вроде бы это был мой первый хэллоуин в Нью-Йорке, я жил там всего два месяца. На мне был черный бархатный комбинезон, который я купил на Кингс-роуд в Лондоне, такой же, как носили Дэвид Боуи и Марк Болан.

Фишка была в том, чтобы носить его без рубашки, если ты достаточно тощий и достаточно бледный, и тогда он выглядел, да, выглядел, как приманка. Я пытался подцепить рок-телку, но в конце концов подцепил Дэнни Филдса.

Я смотрел на выступление Dolls, этот парень заговорил со мной, сказал, кажется: «Тебя надо фотографировать». Я засмеялся.

Потом он сказал, что его зовут Дэнни Филдс, и я подумал: «Стоп, Дэнни Филдс?»

Я подумал, не может быть. Задняя обложка альбома Doors - тот Дэнни Филдс? Дэнни Филдс, который сделал МС5 и Stooges?

Я подумал, оп-па! Чувак, похоже, я о тебе уже слышал! И я сказал: «Ты тот Дэнни Филдс?»

Он сказал: «Ага, пошли ко мне?»

Я сказал: «Я тут с друзьями», потому что еще немного нервничал.

Дэнни сказал: «Бери с собой друзей!»

И мы пошли к Дэнни на чердак на Двенадцатой стрит, и упыхались хэшем. Мы разглядывали фотографии, у него дома стены были залеплены фотографиями, там были все - и я начал выспрашивать, кто каким был. Спрашивал: «А Игги каким был?»

Он говорил: «Ну, он мудак».

Потом я говорил: «А каким - господи, ты, похоже, всех знаешь - каким был Уэйн Крамер?»

И он говорил: «Ну, он мудак. Все музыканты мудаки».

Как будто хотел сказать: «Зачем спрашивать?» Дэнни смотрел на нас и говорил: «Это козлы».

Я сказал: «Знаю, но они великие».

А Дэнни ответил: «Конечно они великие, они лучшие. Но при этом абсолютные мудаки».

Мы с Дэнни подружились, и я отвел его в CBGB, потому что тащился от новой группы под названием Television.

Часть третья

Отстойник

1974-1975

Глава 17

Давай, Рембо!

Патти Смит: Ко мне вернулась вера в поэзию, когда я увидела концерт Rolling Stones в «Мэдисон-сквер гарден». Джаггер очень устал и капитально отъехал. Дело было во вторник, это был уже третий концерт подряд, и Джаггер был на грани изнеможения - но того изнеможения, которое прорывается в магию.

Джаггер устал настолько, что ему нужна была энергия слушателей. В тот вторник он был не рок-н-ролльщиком. В тот вечер он был ближе к поэзии, чем когда бы то ни было, потому что он дико устал, едва мог петь. Я люблю музыку «Роллингов», но передо мной была не музыка, а перформанс как он есть, перформанс в чистом виде. Это был перформанс в чистом виде - Джаггер зверски устал, он наговаривал в микрофон: «Очень тепло здесь/тепло-тепло-тепло/очень жарко здесь/жарко-жарко/Нью-Йорк, Нью-Йорк, Нью-Йорк/бах, бах, бах».

Я имею в виду, он не говорил ничего гениального - но хватало одного его присутствия, его способности держать аудиторию. Он электризовал нас. Если бы Rolling Stones ушли в тот вечер со сцены и оставили Мика Джаггера одного, он был бы так же велик, как любой поэт. Он мог бы просто рассказывать свои лучшие тексты и аудитория была бы загипнотизирована.

Но самое важное, из-за чего меня разрывало возбуждение - я видела все будущее поэзии. Я правда видела его, чувствовала его, я так переживала, что едва не выскочила из собственной кожи: во мне проснулась вера, я захотела продолжать дальше.

Дункан Хана: В канун Нового 1973 года мы с Дэнни Филдсом пошли в Академию музыки посмотреть на New York Dolls, Kiss и Iggy and the Stooges. На мне был костюм из золотого атласа, который я надыбал на Кингс-роуд, и я пришел домой к Дэнни. У нас было немного кокса и шампани, мы оба накрасились, потому что нам казалось: «Глэм-рок! Глиттер! Ура!»

И вот, мы пришли на шоу. Dolls были потрясающи, Jet Boy была просто невероятна, и все были там: Тод Рундрен, Макензи Филипс, закинувшийся квалюйдом, обдолбанный вусмерть - нормальная упадническая сцена.

Между выступлениями Дэнни повел меня наверх, в гримерку, познакомиться с Игги. Я ни разу его еще не видел. Мы карабкались по лестницам наверх, тут я услышал, как он там вопит, и мне стало страшно. «Боже! Встретиться с Игги!»

Дэнни сказал: «Игги - это нечто, представь, словно второй Джим, не волнуйся, он мой старый друг». А Игги, когда мы встретились, сказал: «Привет, Дэнни, это кто с тобой?» Я сказал: «Привет, Игги! Давай, порви их!» Было потрясно, Stooges все были под кайфом, это же был период «Raw Power», да? И я был уверен, отыграют они невероятно. Вот она, история!

Энергия Игги била ключом. Он прыгал до потолка. Он был в отличной форме. Он смотрелся великолепно, и вообще Stooges смотрелись убийственно, очень классно. Я думал, боже, как же будет здорово! Мы выпили и пошли на свои места, ждать начала выступления. Stooges все не выходили, и не выходили, и не выходили.

Наконец группа появилась, но без Игги. Мы подумали: господи, куда же он делся? Он же был готов выступать! Потом он выполз на сцену, и это был полный пиздец. За пятнадцать минут он проделал путь от великолепия до… Не знаю уж, что он там делал, выглядело это так, будто он выдул два литра водки, в таком духе. Он вышел и заблевал все вокруг, он падал со сцены, не мог вспомнить ни одной песни, группа начала играть, остановилась, опять начала, опять остановилась. Они разозлились, как черти, но Игги просто не мог встать. Похоже, он не осознавал, что происходит.

Патти Смит: Физическая подача на концерте важнее, чем то, что ты говоришь. Конечно, качество никуда не девается, но если голова у тебя работает, твоя любовь к аудитории сильна и есть мощная физическая подача - ты обречен на победу.

Виктор Бокрис: На следующий день у Поэтического Проекта церкви святого Марка было «Новогоднее чтение'74». Я сидел на сцене, Патти Смит прошла мимо меня к подиуму и плюнула в меня. Точнее, она плюнула не в меня, а на пол передо мной и сказала: «Ты должен мне денег, уебок!» А я ответил: «Пошла на хуй!»

Знаешь, я думал, она - сука та еще, но боже, как же хороша…

Джеймс Грауэрхольц: Патти выступала с Ленни Каем. Аудитория была от нее в полном восторге. Она знала толк в шоу-бизнесе, и это было потрясающе. Патти знала, как завладеть вниманием аудитории и провести зрителей через каждый закоулок своего сердца. Она поднимала их до небес - и бросала вниз, ловила на лету и опускала на землю.

Когда она закончила выступление в церкви святого Марка, она просто пулей вылетела из здания - промаршировала сквозь толпу, через всю переполненную церковь, оставив Ленни на сцене выключать усилитель - и тут толпа словно взорвалась. Там, где прошла Патти, нормальных людей не оставалось.

Рядом со мной сидел Уильям Берроуз, который сам знал толк в шоу-бизнесе, и он повернулся ко мне и сказал: «Она знает, что делает».

Уильям Берроуз: Патти начала с поэзии, потом стала рисовать, а потом неожиданно стала настоящей рок-звездой. Это было странно, я думаю, сама по себе она не могла стать ни толковым поэтом, ни нормальным художником. И вот она рок-звезда. Абсолютная.

Патти Смит: Ко мне пришел успех, когда я начала писать длинные поэмы, близкие к рок-н-роллу. Мне нравилось выступать с ними, но я понимала, что хотя я классно их подаю, в них нет ничего такого выдающегося. Естественно, они мне нравятся и как тексты, но есть такая поэзия, которая построена на подаче. Вот, например, индейцы - у них не было осознанной поэзии. Они просто наговаривали что-то, создавали ритуальный язык, а язык ритуала - это язык мгновения.

Но стоит перенести слова на лист бумаги - они перестают цеплять за душу. Если ты обалденно держишь аудиторию - ты можешь делать с ней что угодно, повторять одно слово раз за разом, но это только если ты абсолютно их контролируешь. Например, Билли Грэм отлично держит аудиторию, хотя по сути он - кусок говна. Адольф Гитлер здорово держал аудиторию. Он владел черной магией. Вот у них-то я и училась. Можно объединить людей в коллективное сознание.

Я писала, потому что мне нужна была любовь. За всем, что я написала, стоит этот мотив. Ты выходишь на сцену только потому, что хочешь, чтобы люди влюбились в тебя. Чтобы они признали тебя.

Плюс к этому во время выступления я достигаю полной открытости сознания, мой разум полон светом, мое сознание огромно, словно Эмпайр-стейт-билдинг - и если получается наладить контакт с аудиторией, с большой толпой, когда мое сознание так расширено и восприимчиво… представь себе количество энергии и рассудка, которое я могу у них украсть.

Дункан Хана: Патти Смит спросила меня: «У тебя на примете есть знакомые пианисты?» Я сказал: «Да, со мной живет пианист». Она сказала: «Класс, а он рокер?» Я сказал: «Да, в смысле, он классический пианист, но играет в нужном духе».

Патти прослушала Эрика Ли и они проиграли вместе с неделю. Они отработали ее мелодии, она делала «Land of a Thousand Dances», наконец она повернулась к нему и сказала: «Эрик, когда я говорю “переспать”, я не имею в виду “выспаться”».

Он сказал: «Да, я в курсе», но его все равно бросало в краску из-за того, что она говорила о сексе.

Дэнни Филдс: Я был знаком с Ричардом Соулом, а Патти Смит и Ленни Кай говорили что-то про то, что хотят найти пианиста. Я их познакомил с Рикки, и вышло отлично. Но я не знаю, как они там договаривались: «Эй, есть идея. Ты будешь наговаривать свои поэмы, а я возьму пару аккордов…»

Патти Смит: Сейчас я слишком долго прожила в этой комнате и в этом городе, так долго, что перестала их видеть, впрочем, и незачем. Последнее время я навожу порядок у себя в голове. Мои глаза ничего вокруг не видят. Так что я много сплю, записываю сны и пытаюсь глядеть внутрь себя. И меня это совершенно не беспокоит. Я просто жду момента, чтобы сесть на поезд или на самолет и уехать отсюда - и я знаю, во мне сразу проснется кипучая энергия, потому что я увижу кучу новых вещей. Помнится, Рембо говорил, что ему нужен новый пейзаж и новый шум. Мне тоже.

Глава 18

Подвал рок-н-ролльного клуба

Ричард Хелл: Мы с Томом Верленом пошли на концерт New York Dolls в Центре искусств Мерсера - и именно глядя на Dolls, я захотел организовать группу. Играть рок-н-ролл казалось гораздо интереснее, чем просто сидеть дома и писать стихи. Открывались безграничные возможности. Можно было работать с тем же материалом, над которым я корпел в одиночку в своей комнате, когда печатал мимеографические журнальчики, рассчитанные на десяток читателей. И мы действительно думали, что не хуже других. Так почему бы не пойти и не продать нашу работу?

До того, как мы сходили на Dolls, Том время от времени играл на акустической гитаре на фестивале в одном клубе в Вест-Виллидже, раз в несколько месяцев. Вот и все, что он делал. Ничего серьезного от этих выступлений он не ждал. Но все-таки он написал пару песен, не знаю точно, сколько: пять, может, шесть. Правда, прикольных. А мы били баклуши. Импровизировали, пока Том играл на гитаре. Гоняли балду по стенам.

После концерта Dolls я начал давить на Тома, чтобы собрать группу вместо этих его акустических посиделок. Электрическую группу. А он в ответ юлил и мялся, и мы так и не стронулись с места. Не помню точно, как так вышло, только Том в конце концов сел и показал мне, насколько просто играть рок-н-ролльные басовые партии. Я думал, играть на музыкальном инструменте - это очень сложно, ну, и не играл. Но он меня научил, и это скрепило наш союз. Так началась наша группа, потому что Том уже был знаком с ударником из Делавэра, и мы начали репетировать вместе. Но вдохновили нас на это именно Dolls.

Дункан Хана: У «Макса» была своя неофициальная иерархия. Если симпатичный паренек приходил в подсобку, я спрашивал: «Кто это? Хорошо, очень хорошо. Клевые шмотки. Куплено явно не у нас, брал в Лондоне. Хмм. Очень круто».

Помню, как я впервые увидел Ричарда Ллойда. Мне показалось, что у него волосы, как у восточных телок. Он был очень милым.

Я сказал: «Оп-па. Кто это?»

«Он тут недавно: мальчик по вызову и по совместительству очень хороший гитарист».

«Не может быть. Круто».

«Он жил в Лос-Анджелесе».

«Круто. Круто».

Ричард Хелл: Мы с Том Верленом оба работали в киномагазине под названием «Синемабилия», а менеджером магазина был Терри Орк. Он неровно дышал к молодым мальчикам, и поэтому хотел с нами подружиться. Наши вкусы во многом совпадали, и Терри сказал, что знает паренька, который играет на гитаре. Он знал, что мы хотим собрать группу, и считал, что его паренек - именно то, что нам надо.

Паренька звали Ричард Ллойд.

Ричард Ллойд: Я подыскивал себе жилье и в «Макс Канзас-Сити» встретил парня по имени Терри Орк, который работал на Энди Уорхола.

Я бомжевал. Две недели я прожил у Дэнни Филдса, после чего он ясно дал понять, что пора сваливать. Так что я спрашивал людей: «У кого-нибудь есть место на полу, где я мог бы спать, и совсем здорово было бы, если бы ко мне не слишком активно приставали?»

В то время в отношениях я предлагал в обмен СЕБЯ. Ни денег, ни успеха, ни работы - вы получали МЕНЯ. Я мог подойти к девушке в баре и сказать: «Ей-богу, я в тебя влюбился, может, возьмешь меня к себе, я у тебя поживу?»

И дальше по тексту: «Я не буду платить за жилье, часть моего времени будет по-прежнему принадлежать мне, я буду делать все, что захочу, но я буду с вами - РЯДОМ». И, знаешь, многие соглашались.

Терри Орк сказал: «У меня немереный чердак в Чайнатауне, там есть свободная комната. Парень, который жил там, только что съехал, если хочешь, она твоя».

Мы договорились так: с меня наркотики, с Терри - все остальное. На деле, естественно, никаких наркотиков я не доставал, потому что для этого как минимум нужны деньги. Но по-любому я там поселился.

Терри Орк: Я был уверен в своем вкусе. Считал, что могу войти в комнату и заявить: «Этот парень шарит, этот парень не шарит». Да, Свенгали

, спасибо. Героин активирует мозги, да?

Ричард Ллойд: Терри продвигал идею группы, но, насколько я понял расклад, Тому Верлену это было неинтересно. Ричард, Том и Билли Фика играли в группе Neon Boys, они дали объявление в Creem. Там говорилось: «Нужен ритм-гитарист. Талант необязателен». К ним приходил Ди Ди Рамон. И Крис Стайн тоже, но, похоже, им не хватило «бесталанности».

Ричард Хелл: Ди Ди пришел на прослушивание, когда мы с Верленом пытались найти второго гитариста для Television. Мы дали объявление, сколько-то человек откликнулось. Вышло прикольно, мы не могли прослушать больше четверых-пятерых, и двое из них были Крис Стайн и Ди Ди Рамон. До этого момента никого из них мы не знали.

Ди Ди Рамон: Том Верлен и Ричард Хелл были очень расчетливыми, взрослыми и решительными людьми. Все остальные жили как бог на душу положит, но эти двое были совсем другими. Думаю, они были битниками.

Ричард Хелл: Мы пытались объяснить Ди Ди Рамону песню, и он чуть не откинул копыта. Он не знал ни одного аккорда, мог только зажать одним пальцем несколько струн. Мы говорили ему: «Так, здесь “до”». Он начинал играть, и мы говорили: «До». Он говорил: «Ой, ах». И ставил палец в другое место. Метод проб и ошибок. Мы продолжали твердить: «Нет, нет. И не здесь. “До”!»

Ди Ди недоуменно смотрел на нас и сдвигал палец еще чуть-чуть… Мы качали головами, и он еще сдвигал палец… Он был забавный. Как щенок, прибежавший на прослушивание. Но в конце концов нам пришлось сказать ему: «Извини».

Ди Ди Рамон: Меня не взяли, потому что я не мог нормально играть.

Ричард Ллойд: Терри Орк наконец сказал Тому Верлену, что приглашает их репетировать у него на чердаке, купит им усилки, поможет деньгами, чтобы они могли сделать нормальное шоу. Думаю, что я был частью сделки.

В то время Терри принимал героин раз в неделю, для отдыха. Это была часть хип-жизни, а не тупое сование иглы в вену. Что до меня, в то время я настолько увяз в алкоголе, что у меня начали трястись руки. Так что я стал просить Терри дать мне попробовать героина.

Терри Орк: Если мне не изменяет память, посадил на иглу меня Джим Кэролл. Точно, дело было в его комнате с видом на баскетбольную площадку. Мы с Джерардом Малангой жили на Пятьдесят третьей стрит и Третьей авеню, это был центр мужской проституции в Нью-Йорке. У нас была там классная квартира. В тот день мы устроили вечеринку и пошли домой к Джиму, чтобы достать героина или другой дури.

Кажется, это был дом его родителей, около католической школы: там Джим лишил мои вены девственности. Я не знал, что он занимается проституцией, иначе трахнул бы его прямо там.

Когда мы встретились с Ричардом Ллойдом, я как раз поселился на чердаке в Чайнатауне и по выходным ширялся джанком. Уколоться героином - все равно что взять отпуск на пару дней.

Ричард Хелл: Впервые я попробовал джанк в компании Терри Орка. Мне понравилось. Мы вмазывались на свиданиях, каждый раз я с нетерпением ждал этого момента.

В наших отношениях с джанком не было ограничений. Для меня это было идеальное состояние, пока мне было интересно. Ты не только физически чувствуешь себя настолько хорошо, насколько это вообще возможно - джанк вообще-то обезболивающее, - он к тому же исполняет все твои фантазии, ты видишь сны, но можешь управлять ими, как режиссер фильмом.

Ричард Ллойд: Принимаешь наркоту - и потом можешь квасить всю ночь. Тебя не трясет, ты не напиваешься и не отключаешься, ничего не болит, играешь на гитаре так, как никогда раньше не мог, можешь ебаться пять-шесть часов без передыху, как машина, «Мистер Секс-Машина».

Ты не можешь сделать что-то неправильно. Я был одним из тех, на кого героин оказывает обратное действие - вместо того, чтобы отрубиться, я оставался бодрым буквально месяцами - погружался в недра своего сознания, наблюдал фантасмагорические опийные видения.

Так что я начал давить на Терри, чтобы ширяться дважды в неделю, потом трижды в неделю…

Ричард Хелл: Вмажься и растворись в снах. Некоторые картины становятся такими яркими, что ты действительно их проживаешь - я хочу сказать, когда спишь, все равно получаешь жизненный опыт. Ты действительно переживаешь все, что приходит в видениях, и только проснувшись, понимаешь, что это был сон.

А когда ты под вмазкой, ты не просто смотришь сны, ты можешь ими управлять - можешь повернуть все так или эдак, и все, чего ты хочешь, становится реальностью.

Да, мне это нравилось, ха-ха-ха, и героин в те времена казался таким безопасным… Ведь на самом деле, надо ежедневно принимать его две или три недели, чтобы выработалась самая легкая привычка. Казалось, что этого так легко избежать. Как такого можно бояться? Какой такой риск? Никакого риска - но боже, как же уверенно он ловит тебя в свои сети.

Терри Орк: Том Верлен был весь из себя правильный: не курил марихуану, не кололся героином, даже не пил помногу. Похоже, Верлен боялся измененного состояния сознания. А вот Хелл был совсем другим. Он наслаждался этим изменением.

У Верлена была светлая голова, он много знал, но с ним было трудно. Его все очень сильно задевало. Он всегда переживал за тех, кто рядом с ним. Конечно, это было приятно, но, похоже, он совершенно не разбирался в настоящей жизни. Он узнавал о жизни из книг - его опыт был вычитанным, нежизненным. С какой стороны ни зайди, он был наивным. Чем принципиально отличался от Ричарда Хелла, который обеими ногами стоял на земле, точнее сказать, в болоте.

Хелл всегда мыслил в антисоциальных терминах. Хелл уделял внимание смыслу текстов больше, чем остальные. Хелл был бульварным сюрреалистом, стремящимся к прорыву, он жаждал освобождения.

Ричард Хелл: Мы с Томом Верленом оба учились в школе-интернате далеко в холмах Делавэра. Мы уже давно были близкими друзьями, когда начали обсуждать план побега из школы.

Долго ждать не пришлось. В двенадцатом классе меня загребли за то, что я дербанил семена блаженства

. В день, когда меня выпустили, я встретил Тома на школьном дворе. Мне как раз исполнилось семнадцать. Мы с Томом просто хотели куда-нибудь уехать и жить сами по себе. Думали поехать во Флориду, потому что там тепло, и стать художниками, писателями или поэтами. Правда, по большей части мы охотились за ништяками и жили за счет государства. И пытались соблазнять девушек.

Нам удалось набрать около пятидесяти долларов. И большую их часть мы потратили на поезд до Вашингтона. А оттуда поехали автостопом обратно в Лексингтон, потому что мне хотелось проехать через родной город победителями, возвращающимися героями.

У одного моего богатого знакомого была собственная ферма, а на ней - пустующий дом. Дом для прислуги, вынесенный в поля. Нас там поселили, потом хозяева ушли, а мы стали веселиться. Потом они вернулись с выпивкой и девушками. Одну из девушек я знал и до этого. За полтора года с нашей последней встречи она превратилась в настоящую блядь, и это было здорово. Помню, я с фонариком залез ей между ног - она позволяла мне делать с ней все, что захочу. Так что мы зависли там на недельку, а потом продолжили путь во Флориду.

Следующие несколько дней мы автостопом двигались на юг. Добрались до Алабамы: до границы Флориды оставалось около двухсот километров. Поздно ночью мы стояли на проселочной дороге, похолодало. Местные над нами издевались, притворялись, что останавливаются, а когда мы подбегали к машине, они давили на газ и обдавали нас гравием из-под колес. Нас все это дико достало, и мы решили заночевать на месте.

Мы разложили костер и начали беситься, опьяненные свободой и злостью. Дошли до того, что начали доставать из костра горящие палки и разбрасывать их по полю. Алабама вызывала в нас отвращение. Скоро все вокруг заполыхало, а мы продолжали хохотать, танцевать и тащиться от этой бучи, и тут завыли сирены, словно ниоткуда появилась полицейская машина и пожарные…

Нас поймали. Мы наплели о том, что возвращаемся в школу во Флориду, но они не купились. По-любому, стоило им проверить нас по списку пропавших, как все с нами стало ясно. Так нас нашли.

У моей матери в Алабаме жили родственники, они меня и забрали. Отец Тома приехал туда и забрал его из тюрьмы. Том вернулся в школу. Я в нем здорово разочаровался, потому что у меня на руках уже был билет на автобус до Нью-Йорка, и я опять сбежал. Том закончил школу и перед тем, как перебраться в Нью-Йорк, год отучился в колледже.

Но когда он поселился в Нью-Йорке, в «Максе» нас воспринимали, как заговорщиков. Люди думали, что мы братья. Мы были неразлучны.

Терри Орк: Между Ричардом Хеллом и Томом Верленом была ярко выраженная любовь-ненависть, и Ричард Ллойд идеально вписался в эту смесь.

Я был влюблен в Ричарда Ллойда и в то, как он взаимодействовал с Хеллом и Верленом. Я был влюблен в гитарные дуэли и в то, какую войну звука они могли устроить.

Жизнь потрепала Ллойда посильнее, чем Хелла или Верлена. Господи, ему напрочь снесло крышу в больнице, от этой химиошоковой терапии. По его словам он чувствовал, что больше не может мыслить, как раньше, и что он почти сумасшедший.

Ричард Ллойд: Я не был в своем уме, я был безумным. Я сделал несколько заходов в больницу, в сумме пролежал там от девяти месяцев до года. И там же сошел с ума. Меня клали в больницу или в медицинский центр, я благополучно пролетал над гнездом кукушки и выходил. И когда я приходил в себя после шоковой терапии и понимал, что опять могу распоряжаться собственной жизнью, в моей душе прописывался страх: «Неужели все опять повторится?»

Мои родители не давали разрешение на применение электрошока, так что доктора уговорили их на химиошоковую терапию. Это делают так: тебе дают снотворное и каждые четыре часа вводят дополнительную дозу. Когда ты привыкаешь к снотворному настолько, что оно не вырубает тебя на четыре часа, они отменяют этот препарат и дают другой, с обратным эффектом, похожий на мощный спид, который выжимает тебя, как губку.

Я спал восемь дней (это приятное лекарство, представь - спать целую неделю) - и тут его действие начало проходить. Когда я стал часто приходить в сознание, я понял, что сейчас что-то будет. Это было похоже на пузыри воздуха, поднимающиеся из морской глубины. Ты там, внизу, так тихо, никакого напряжения, и мимо проплывают пузыри воздуха.

И вот однажды они сказали: «Отлично, похоже, он готов». Сделали мне другой укол - и мне сразу поплохело. И меня засунули в эту комнату, я оглянулся… «Погодите, это резина… Меня засунули в комнату для буйных!»

Потом я начал колотить по стенам и скакать, как резиновый мячик, и они приходили каждые полчаса и разглядывали меня через маленькое окошко до тех пор, пока я не перестал двигаться.

Сразу после химиошоковой терапии один мой друг навестил меня в Грейстоунской государственной психиатрической лечебнице в Нью-Джерси. Он заплакал прямо передо мной - потому что, как он потом рассказывал, он меня не увидел, как будто меня стерли.

Ричард Хелл: Меня сильно впечатлило то, как New York Dolls подстраивают под себя окружающую действительность. Когда они только начинали, они каждый вечер выступали в Центре искусств Мерсера. Их имя ассоциировалось с Центром искусств Мерсера, и мне казалось, что это очень грамотно, потому что все знают, где и когда их можно увидеть. Не надо читать газеты, чтобы знать время и место концерта.

Мне нравилось, что есть классная команда, и если хочешь их увидеть, просто надо, например, прийти в пятницу вечером в «Яму». Казалось, что в идеале, если ты хорош, надо как можно быстрее собрать в одном месте всех, кому ты интересен.

Так что я предложил пойти по этой схеме. Я сказал: «Тут где-нибудь есть бар, в котором ничего не происходит? Который ничего не потеряет, если мы попросим дать нам играть там один вечер в неделю? Мы установим плату за вход, но разрешим им пускать постоянных клиентов. Те, кто придут на нас, будут покупать выпивку, так что бар не останется внакладе, а у нас будет аудитория».

Так что мы все решили как следует поискать.

Мы обычно ехали на автобусе по Второй авеню или Третьей авеню, чтобы добраться до Чайнатауна, где на чердаке была наша репетиционная база. Верлен и Ллойд встречались на остановке, и они заметили «CBGB». Они пошли туда и поговорили с Хилли Кристал, владельцем, спросили его, как он отнесется к нашей идее.

Ричард Ллойд: Хилли спросил: «А что за музыку вы играете?» Мы сказали: «Ну, а что значит “CBGB-OMFUNG”?» Он сказал: «Country, Bluegrass, Blues, and Other Music for Uplifting Gourmandizers»

. А мы сказали: «Мы играем всего понемножку, немножко рока, немножко кантри, немножко блюза, немножко блюграсса…»

Хилли сказал: «О, отлично, ну давай…»

Хилли хотелось устроить все в стиле авторесторана. Он собирался сделать сцену у входа, чтобы люди с улицы могли слышать музыку. Мы сказали: «Хилли, ни черта не получится. Во-первых, тот, кто будет собирать деньги у входа, не будет слышать, что ему говорят; во-вторых, выходящие будут мельтешить прямо перед группой; и в-третьих, на тебя будут жаловаться с улицы».

Это хороший пример дурацких идей, которые бродили в голове Хилли с самого начала. В конце концов от нашего имени с ним повел переговоры  Терри Орк и пообещал ему, что народ пойдет. Он сказал: «Смотри, это надо нам, так что мы сами сделаем афиши, дадим рекламу в Voice, мы гарантируем тебе бар».

Так что Хилли пустил нас на три воскресенья подряд.

Дункан Хана: Казалось, Ричард Хелл и Том Верлен готовы взорваться в любую минуту - как будто они решили стиснуть зубы и попытаться сохранить мир. Иногда они начинали драться на сцене. Был вечер воскресенья, там сидело всего человек пятнадцать, и когда кто-нибудь лажал, Том Верлен начинал вопить на Ричарда: «А, еб твою мать!» А Ричард вопил в ответ: «Не заводись, мудофель!»

Дэнни Филдс: Television казался мне изумительным! Руки Ричарда Хелла и шея Тома Верлена были настолько очаровательными, что ни искусство, ни жизнь, ни любовь, ни поэзия не могли бы сделать меня более счастливым. Они были самой потрясающим из всего, что я видел в жизни. Кожа этой парочки… У них была самая восхитительная кожа в мире. Про кожу Тома Верлена и кожу Ричарда Хелла можно было сказать: «Бог создал это и потом уничтожил формулу». И еще там был Ричард Ллойд, которого я ебал.

Все ебали Ричарда Ллойда. Это был еще один человек с потрясающей кожей. Еще один потрясающий красавец. Это была группа красавцев.

Дункан Хана: Патти Смит не сразу стала ходить на выступления Television, но как только поползли слухи, она там появилась. Патти все время вела себя так, как будто она старая, но, подумай, сколько ей тогда было лет? Двадцать девять? Ну вот, значит, она пришла в «CBGB» посмотреть на этих мальчиков.

Ричард Ллойд: Патти Смит начала ходить на выступления Television в «CBGB». Все были в курсе, что она без ума от Тома. Все переживали за их будущее. Думаю, только Том был против. Наверно, его не радовала перспектива погрязнуть в дебрях таких отношений, но если честно, мне было плевать.

Терри Орк: Патти Смит пришла ко мне и заявила: «Я хочу его. Хочу Тома Верлена. Он выглядит, как Эгон Шиле». Она так прямо и сказала: «Устрой мне этого мальчика».

В этом не было ничего удивительного. И я прямым текстом все сказал Тому. Он был очарован Патти и как поэтессой, и как постановщиком шоу. Похоже, он знал, что она собирается подписать контракт на запись. Плюс, похоже, она нравилась ему и физически. Мне казалось, что у них одна и та же телесная конституция.

Ричард Хелл: Меня не напрягло то, что Патти начала гулять с Томом. Единственное, я волновался, как бы он еще выше не задрал нос, ха-ха-ха, потому что это уже было бы существенно. Том считал, что его отношения с Патти - дело государственной важности. Но я никогда не тусовался с ними - в то время я не мог находиться в обществе Тома, я его просто ненавидел.

Дункан Хана: Я знал, что Ален Ланье был бывшим мужчиной Патти Смит. Я жил на Томпсон-стрит, Патти тоже жила неподалеку, и я столкнулся с ней около ландромата, аппарата в духе Шангри-Ла: она стирала вещи Алена.

Я спросил: «Что ты тут делаешь?»

Патти сказала: «А, стираю вещи своего бывшего».

Я хочу сказать, феминизм существует, так? А она поступала в духе бытового рабства, но в этих вопросах Патти придерживалась традиционного подхода. Я не знаю никого другого, кто мог бы так сказать: «Ну, мне надо постирать вещи моего бывшего, потому что я его бывшая женщина».

Стирать вещи? Бля, ни один крутой персонаж не стал бы стирать чужую одежду.

Но Патти рассказала мне о треугольнике, состоявшем из  Алена Ланье, Тома Верлена и нее самой. Она даже написала песню об этом - «The Three». Нельзя сказать, чтобы все было в порядке. Патти знала, что я знал Алена, знал, что у них с Патти любовь, и что я знаю про ее любовь к Тому, что, таким образом, у нее два любовника. Это вполне тянуло на местный скандал, но она пыталась это разрулить.

Дебби Харри: Помню выражение лиц Патти и Тома, когда их застали целующимися за «CBGB». Тома бросило в краску, а Патти сказала: «Иди на хуй».

Мы с Патти на самом деле мало общались. У нас были не очень-то близкие отношения, особенно после того, как она пришла на прослушивание, когда Blondie искали ударника. Неожиданно Патти вошла в комнату, где сидели мы с Клемом Борком, и сказала: «Эээй, ты красивый, как тебя зовут?»

Я сказала: «Патти, я с ним работаю».

Она ответила: «О как». А не «извините», типа она ничего такого не сделала.

Ричард Ллойд: Мы нравились Патти. Она была влюблена в Тома Верлена, и действительно хотела нам помочь. Ее группа как раз собралась, и они начали работать, и она спросила у Тома: «Как думаешь, нормально, если я выступлю в “CBGB”?»

Том ответил: «Мне кажется, это отличная идея. Давай дадим вместе пару концертов, тогда ты приведешь нам новых слушателей, а тебе достанется наша аудитория».

Терри Орк: Менеджером Патти была Джейн Фридмен, и, похоже, Клайв Дэвис, президент «Ариста Рекордз», хотел подписать контракт с Патти, но и она, и Джейн нервно относились к контрактам на запись.

Так что я пошел к Патти и сказал: «У нас тут есть кое-какие варианты. Давай ты сыграешь вместе с Television на следующие выходные? Ну что, по рукам?»

Так что они играли в четверг, пятницу, субботу и воскресенье, и каждый раз было приходило больше и больше народу. Каждые выходные зрителей собиралось все больше и больше. И это длилось шесть выходных. После этого я пошел к Хилли и сказал: «С ними не сравнится никакой кантри и блюграсс, лох!»

И я считаю это официальным началом нашей карьеры.

Ричард Хелл: Карьера определенно стал бешено развиваться. «CBGB» оказался в центре событий с того самого дня, как мы впервые там сыграли. Мы были уникальны. Ни одна другая рок-н-ролльная команда в мире не выступала с короткими волосами. Ни одна другая рок-н-ролльная команда в мире не выступала в рваной одежде. Все еще носили яркие и женские костюмы. Мы были тощими, как велосипеды, бездомными отморозками, и мы играли мощную, безудержную, агрессивную, но при этом странно лиричную музыку.

Думаю, в том году мы были лучшей командой в мире. Ну, по крайней мере в первые четыре-пять месяцев.

Боб Груэн: В первый раз я увидел Ричарда Хелла, когда он вошел в «CBGB»: на нем была белая майка, на которой был нарисована мишень и написано «Прошу, убей меня».

Эта картинка меня потрясла. Тогда у людей было немало безумных идей, но гулять по Нью-Йорку с мишенью на груди и предложением убить тебя - это было то еще явление.

Ричард Хелл: Не помню, чтобы я носил майку «Прошу, убей меня», зато помню, как пытался заставить Ричарда Ллойда ее надеть. Самому мне не хватало смелости.

Ричард Ллойд: Ричард Хелл сделал для себя майку с надписью «Прошу, убей меня», но не стал ее носить. Я согласился надеть ее. Так что я был в ней, когда мы играли наверху в «Макс Канзас-Сити», а потом ко мне пришли эти ребята. Эти наши фэны посмотрели на меня совершенно безумным взглядом - заглядывали мне в глаза настолько глубоко, насколько это вообще возможно - и спросили: «Ты это серьезно?»

Потом они сказали: «Если ты действительно этого хочешь, мы будем счастливы помочь тебе, потому что мы вам фанатично преданы». Они все смотрели на меня каким-то диким взглядом, и я для себя решил, что никогда больше не надену эту майку.

Терри Орк: Я пришел к Хилли и сказал: «Слушай, я хочу вернуться сюда с Television и я хочу организовать клуб». Я сказал: «Хилли, посмотри, что у нас вышло, посмотри, какая толпа народа к тебе ходит!» Я высоко поднял ставки, потому что мне нужен был контроль. Я сказал: «Каждый вечер тебе придется пускать новую музыку». У этой музыки в тот момент еще не было названия.

Хилли сказал: «Ладно-ладно».

Так мы все и сделали.

И так начался наш прорыв, мы вошли в число великих групп, таких, как Ramones.

Глава 19

53-я и 3-я

Джим Кэролл: Я продавался за деньги. Когда мне было то ли четырнадцать, то ли уже пятнадцать, я ходил по ебаным Гринвич-авеню и Кристофер-стрит - пока кто-то не объяснил мне, что пока рядом есть люди, отдающиеся бесплатно, никто не станет платить тебе деньги.

Куча детей, сбежавших из дома, тусовалась на Сорок четвертой стрит, как в «Подростковой похоти» Ларри Кларка, но мне это больше напоминало отстой в духе «Полуночного ковбоя». Потом один взрослый парень посоветовал мне пойти на Пятьдесят третью и Третью, где собирались чуть ли не все торгующие собой мальчики в Нью-Йорке.

Я пошел туда и мне сразу предложили неплохие деньги, но мне приходилось договариваться по-другому, потому что без амила я максимум разрешал мужикам сосать мой хуй. Или, например, я мог подрочить им. Но я никогда бы не дал мужику ебать меня. И сам не хотел их ебать, если не был под амилом. Если мне давали амил, я соглашался их ебать. И здорово ебал, ха-ха-ха! Мне нравились жирные клиенты с кучей денег, ха-ха-ха!

Микки Ли: Помню, я ехал по Пятьдесят третьей стрит и Третьей авеню и увидел Ди Ди Рамона, который там стоял. На нем была черная косуха, та самая, в которой он на обложке их первого альбома. Он просто стоял, так что я понимал, зачем он здесь. Я знал, что тут снимаются мальчики-геи. Так что я был в шоке, когда увидел там своего знакомого. «Ебать-копать! Это же Дуг стоит. Он и правда этим занимается».

Джим Кэролл: Я обычно говорил: «Слушай, мне не надо платить пятьдесят, потому что я только разрешу тебе отсосать у меня, можешь заплатить мне сорок».

Если какой-нибудь парень соглашался на сорок баксов или даже на тридцать, я на этом заканчивал работать. Мне не хотелось там тусоваться. Я не собирался заработать таким способом кучу денег, знаешь, тридцатки вполне достаточно для нормальной жизни. Мне хватало двадцати-двадцати пяти баксов. Правда, иногда выходило и по сто.

Я никогда не встречался с одним клиентом больше одного раза. Ну, знаешь, пойти с ним потом в кафе? Для меня это было дико, хотя сильно ухудшало мое финансовое положение, потому что многие предлагали: «Поживи со мной пару недель, я заплачу тебе».

Ди Ди Рамон: Песня «53-я и 3-я» говорит сама за себя. Все, что я описал, автобиографично и очень живо. Я по-другому и не умею писать.

Легс Макнил: «53-я и 3-я» - страшная песня. В ней поется о парне, который стоит на углу Пятьдесят третьей и Третьей и пытается подцепить клиента, но никто его не берет. Потом, подцепив клиента, парень убивает его, чтобы доказать, что он не баба.

Дэнни Филдс: Не думаю, чтобы Ди Ди все свое время тратил на проституцию, я знаю, что девчонки нравились ему больше, чем мужики. Думаю, все это было очень современно. Я за то, чтобы каждый мог ебать каждого, а кто какого пола вообще не играет роли. С этой точки зрения Ди Ди был очень современным. И не думаю, чтобы он стыдился того, что делал.

Я тоже торговал собой. Знаешь, бывают такие моменты, когда молодому бедному парню необходима поддержка более старшего и более богатого, и что такого, если они спят друг с другом?

Джим Кэролл: Часто все происходило в машине, но там я чувствовал себя неловко, и поэтому пытался убедить клиентов поехать в отель на Второй авеню, в тот, который напротив синагоги. Мужики считали, что я прошу слишком дорого, потому что им надо было еще платить пятнадцать-двадцать баксов за комнату. Но я объяснял им, что в отеле гораздо удобнее, чем в машине, и что нам не надо будет бояться проблем с законом.

Теплыми летними ночами можно было пойти в еще одно хорошее место - в Сентрал-парк, прямо напротив Музея естественной истории. Там было здорово. Лично мне всегда казалось, что парк куда лучше машины.

Ди Ди Рамон: Когда мне было пятнадцать, я начал покупать наркоту у фонтана в Сентрал-парке, приносить ее домой в Квинс и продавать. Я покупал полпартии у своего дилера, это было пятнадцать двухдолларовых пакетиков. У себя в Квинсе я брал по три доллара за пакетик. И, продав десять, я оставался при своих и с пятью пакетиками в кармане.

Одного двухдолларового пакетика вполне хватало для хорошего прихода. Три двухдолларовых пакетика обеспечивали хорошее настроение на целый день. В то время наркота приходила в Нью-Йорк из Франции, это была мощная штука, которая уводила тебя в психоделические дебри далеко и надолго. Настоящая дурь.

Торговля в Квинсе у меня шла хорошо, но однажды я остался без дозы, и у меня началась ломка. Я пришел домой к матери, меня трясло, все болело. Матушка так разозлилась, что схватила с плиты кастрюлю и запустила в меня. Потом она перебила мои записи и выбросила гитару в окно. Отца дома не было, так что я ее не боялся, и я заорал: «Пошла на хуй отсюда, ебаная блядь!»

И она пошла.

После того, как мать увидела меня в ломке и мы с ней подрались, я больше не мог оставаться дома. Мне негде было жить в Форест-Хилс. Но куда-то же надо было податься, так что я решил уехать автостопом в Калифорнию.

Ребята из Флинта, штат Мичиган, подобрали меня где-то в Иллинойсе. Рыдван у них был тот еще. Я не разбираюсь в машинах, но мы явно ехали на груде хлама. Машина медленно кралась в гору, зато потом неслась под горку, как угорелая. Ребята были абсолютно безумные, они несли такой бред. Всю дорогу они повторяли, как им хочется отрезать кому-нибудь голову. Им хотелось кого-нибудь удавить. У них была тонкая проволока и два кольца, и они хотели сделать гарроту.

В конце концов они остановились на заправке в Саут-Бенд, штат Индиана, ограбили ее, и нас всех арестовали за вооруженное ограбление.

Не ушел никто. Полиция поймала нас, потому что водитель хотел дать по газам, а рыдван заглох. Полицейский, который нас поймал, пытался мне помочь. Он разрешил мне сделать десять звонков, чтобы попытаться набрать денег на залог. Он был добрым. А я звонил всем подряд. Звонил отцу, бабушке в Миссури, и все говорили: «Иди на хуй».

Первый раз в жизни я о чем-то попросил отца. Я был в отчаянном положении. Мне было страшно. Это было кошмарное место. А отец сказал: «Пошел на хуй! Сдохни там, тебе там самое место!», - и повесил трубку. Так я оказался в суде, и мне дали три месяца, потому что у меня с собой было оружие. Остальных ребят отпустили, потому что за ними приехали родители.

Мне было пятнадцать, и я сидел в тюрьме. Точнее, это была не тюрьма, а КПЗ. Там было всего десять маленьких камер, днем их все открывали и нас собирали в одной большой комнате. Я отсидел три месяца, и меня выпустили.

Мне некуда было податься, так что мой поход в Калифорнию и тюремные приключения закончились тем, что я вернулся в Квинс и опять стал жить с мамой.

Жил в Квинсе один парень, Джон Каммингс, больше известный как Джонни Рамон. Он жил напротив нас и всегда хорошо ко мне относился.

Он работал в химчистке, и я периодически видел, как он разносит вещи. Он казался мне очень крутым, потому что одевался, как хотел, даже во время работы. У него были длинные, до пояса, волосы, пятнистая бандана, ливайсовская куртка и дешевые кеды. Так что чем-то мы были похожи. Я его толком не знал, но однажды мы встретились на подходе к моему дому - я, Томми, Джоуи и Джонни жили недалеко друг от друга, в хороших больших домах в Форест-Хилс - и мы с Джонни поговорили и выяснили, что нам обоим нравятся Stooges.

Я не поверил своим ушам, потому что в то время никому не нравились Stooges. Я вырос в Германии, и мне не нравились Штаты. Это была странная страна. Вокруг какая-то кошмарная музыка. В ранние семидесятые рок-н-ролл определяли такие группы, как America и Yes - и я его ненавидел. Как раз в то время я начал проникаться New York Dolls.

Потом я познакомился со Stooges, все здорово сложилось, и Stooges стали моей любимой группой. Я бы отдал что угодно, чтобы сходить на их концерт, но они приезжали в Нью-Йорк примерно раз в девять месяцев. И каждый раз, когда они играли в Нью-Йорке, я ходил их слушать.

Микки Ли: Джонни Рамон хорошо ко мне относился. Он кололся наркотой, но никогда не пытался затянуть меня в это дело. Тогда его еще звали Джон Каммингс, и я считал его крутым. Он носил мотоциклетную куртку. Черную кожаную куртку. Когда я только начал тусоваться вместе с ним, он очень хорошо ко мне относился. Не знаю почему. Чем-то я ему нравился. Может быть, он просто знал, что я умею играть на гитаре.

Но Джонни не испытывал ни малейшего желания знакомиться с моим братом, Джоуи Рамоном. Джоуи называл себя Джефф Старшип и тусовался с какими-то странными людьми из Виллидж. Тогда брат был настоящим хиппи. Он ходил босой, он поехал в Сан-Франциско и тусовался там с настоящими хиппи. Вот почему Джонни не хотел с ним знакомиться. Джоуи был обычным стремным хиппи. А Джон ненавидел хипов.

Ди Ди Рамон: Мне приходилось тусоваться с разными ребятами, потому что с каждым я употреблял его наркотик. С Джоуи я затусовался, потому что он любил выпить. Но Джоуи не дружил с наркотиками. Он пробовал, но ничего хорошего они ему не дали. Он приходил в дикое возбуждение. Однажды я видел, как он покурил травы, упал на пол и забился в конвульсиях, свернувшись калачиком, с криками: «Кровь кипит! Бьет ключом!»

Джоуи Рамон: Я толком не нюхал клей или «Карбону». Техника бумажных пакетов прошла мимо меня. Ну, не совсем мимо, но я никогда не увлекался этим так, как Джонни и Ди Ди.

Они часто поднимались на крышу, нюхали «Карбону», нюхали клей и дурь. Ощущения от этого были очень странные, эдакое «Бзззз, бзззз, бзззз».

Ди Ди Рамон: Я не только курил хорошую траву, но еще и начал нюхать клей. Клей, туинал и секонал. Приколись, ты не можешь вынуть голову из пакета. Мы травились вместе с Эггом, моим другом, потому что Эгг был тот еще тип. Он не употреблял дурь, траву, кислоту, ему нравилось нюхать «Карбону

0

35

Были такие номера, туда звонишь, и в трубке раздаются странные гудки. Мы звонили, звучало «Бип-бип-бип-бип-бип», и мы втыкали на эти звуки часами. Потом еще нюхали клей. Если у нас не было клея, Эгг шел в супермаркет, приносил оттуда пару баллонов со взбитыми сливками и мы нюхали газ оттуда. Все что угодно, чтобы забалдеть - лекарство от кашля, клей, туинал, секонал.

Но Джоуи предпочитал алкоголь. Я не знал больше никого, кто любил бы выпить. Мы брали пару бутылок «Бунс Фарм» или «Гало», садились у подъезда и пили весь день.

Джоуи сказал, что раньше он был водителем «скорой помощи». У него были права, но дошло до того, что он не мог прийти в себя настолько, чтобы открыть дверь гаража, завести машину и выехать до того, как дверь закрылась. Если честно, он и водить уже не мог. Если еще честнее, я тоже не мог.

Микки Ли: Джоуи так достал маму, что она запретила ему у нас появляться. У нее была собственная картинная галерея под названием «Сад искусства». Джоуи прожил там какое-то время. Когда мать уезжала на выходные, я пускал его пожить без спроса.

Мне было стыдно перед ним. Думаю, мать считала, что она кругом права. У нее был мужик, Фил, который потом стал психологом. Коротышка с бородой, похожий на Фрейда. Это Фил предложил Джоуи покинуть родительский дом, потому что тому уже было чуть за двадцать, но он ничем не занимался и непохоже было, чтобы он собирался чем-нибудь заниматься.

Джоуи Рамон: Я просто сидел с Ди Ди на углу бульвара Квинс, квасил и цеплялся к прохожим. К тому моменту меня уже вышвырнули из дома. Мать сказала, мол, это все для моего же блага.

И я переехал в мамину картинную галерею. Мне приходилось баррикадироваться там, чтобы мусора меня не загребли. Они проходили мимо, я видел их фонари и слышал радиопереговоры, и они долбили в двери, как будто считали меня вором. Это был напряжный момент. Меня все время мучили фантазии на тему, как они меня достанут. Так что я заваливал проходы картинами и ложился спать на полу. У меня был спальник, подушка и одеяло. Днем я там же работал. Вечерами я отвисал в «Ковентри», большом рок-н-ролльном клубе в Квинсе. Однажды я встретил там Ди Ди Рамона и привел его ночевать в галерею.

Ди Ди Рамон: Я жил где попало, но домом считал картинную галерею на бульваре Квинс. Ни мебели, ничего. Просто магазин картин, и мы спали на полу на складе.

Джоуи тогда рисовал. Он мог порезать морковь, салат, турнепс и клубнику, смешать все и этим рисовать. Его картины были очень хороши. Потом он начал записывать на кассеты разные звуки. Однажды он пришел в квартиру матери на двенадцатом этаже. Была гроза, и он вытащил микрофон от кассетника на балкон, чтобы записать звуки грозы. В микрофон ударила молния и спалила все на хрен.

Иногда он просил меня прийти и постучать баскетбольным мячом с полчасика. Он все это записывал. А потом весь вечер тупо слушал запись.

Я знаю, что Джоуи лежал в психбольнице. Я считал его умным, потому что многие, кто туда попал, не вернулись. А Джоуи сумел вырваться обратно, на улицу. И еще у него были подружки, с которыми он познакомился в дурке. Так прямо и говорил: «Я познакомился с ней в дурдоме».

Джоуи все делал правильно. Даже в самой тяжелой ситуации он делал все что можно. Он грамотно предлагал себя людям, лучше, чем кто бы то ни было. Это было вроде проституции. Одна девушка даже согласилась пустить его к себе в квартиру в Юнион-Тернпайке. У нее была клевая квартира, и она принесла ему его коллекцию записей, типа «Be True to Your School» и «Caroline», записи Beach Boys.

Микки Ли: Похоже, пребывание в дурдоме пошло Джоуи на пользу, он завел там кучу знакомых, особенно девушек.

Своих подруг по дурдому он приводил домой к маме. Одна из девушек выглядела весьма ничего, но с головой совсем не дружила. Схватила мою гитару и давай петь! Собственные песни. Подруга оказалась фолкершей

, настоящей хиповской фолкершей. Они с Джоуи оба практиковали интроспективную психо-что-то-там, и ее песни были выдержаны в духе: «О, мне так надо, а ты так прекрасен». Мерзость полнейшая. От этой поебени мне блевать хотелось.

Думаю, что Джоуи понравился Ди Ди и Джонни именно тем, что был психом. Их больше всего интересовало именно это: насколько ты ненормален. Быть психом было круто. Они считали Чарльза Мэнсона крутым. Одна из причин, почему Джонни мне все меньше и меньше нравился, - то, что он тащился от таких, как Чарльз Мэнсон. Каждый больной безумец, проповедующий зло и насилие, автоматически считался крутым. Джонни так углубился в эту тему, что готов был даже оказаться в одной компании с моим братом, хотя мне кажется, он не воспринимал Джоуи всерьез.

Как раз в то время Джоуи ударился в глиттер и начал играть с первой своей группой. Джоуи влился в группу Sniper и каждый день ловил тачку до бульвара Квинс, чтобы зависнуть в клубе под названием «Ковентри». Кажется, Джоуи пошел к ним лид-сингером, ответив на объявление в Village Voice: «Давайте приоденемся и станем звездами».

Ди Ди Рамон: Однажды я видел, как Sniper играли вместе с Suicide. Джоуи был лид-певцом, это было здорово. Смотрелся он, как полный псих. Думаю, что он был отличным лид-певцом именно потому, что так сюрно смотрелся. И у микрофона он стоял тоже очень сюрно. Мне всегда было интересно, как ему удается сохранять равновесие?

Прикол был в том, что все остальные певцы пытались копировать Дэвида Йохансена, который, в свою очередь, копировал Мика Джаггера, и этим они меня уже достали. А Джоуи был неповторим.

Микки Ли: Джоуи был из самых ярких представителей глиттера. Лично мне глиттер не нравился. Он казался мне слишком вычурным и неестественным. Мне кажется, ты или гомик, или нет. А поскольку гомиком я не был, то и не собирался им становиться только потому, что Лу Рид был гомиком.

А Ди Ди и остальной народ надо мной издевались. Я приходил на тусовку каждый день, Ди Ди обычно заявлялся в обнимку с одним парнем, Майклом, и они ласкались друг с другом. Они делали так нарочно - чтобы эпатировать людей и отделиться от толпы. Может, так они чувствовали себя крутыми. И каждый раз, как я встречался с Ди Ди на улице, он говорил: «Ты все еще выглядишь как хиппи. Давай, включайся. Ты же педик».

Он так говорил, потому что я одевался так, как потом будут одеваться Ramones. Просто джинсы, майка и кеды. А пока они разряжались в пух и прах. Даже Джон.

Но Джоуи запал на глиттер капитально. Он воровал мамины украшения, ее одежду, макияж, шарфы, из-за чего они еще сильнее начали ругаться. Она просто сатанела, когда недосчитывалась очередной шмотки. Вот еще одна причина, почему я не люблю глиттер, - он создает дома кучу проблем.

То, что Джоуи играет в группе, это было здорово, но вот ловить тачки до бульвара Квинс в том виде, в котором Джоуи шел на концерты, было просто опасно. Начать с того, что он и так очень высокий, под два метра, а в ботинках на платформе он стал еще выше - два десять, может, чуть больше. Ходил он в комбинезоне. В те времена такая внешность магнитом притягивала к тебе проблемы. Ты сильно рисковал, когда ловил тачку до бульвара Квинс в таком виде.

Джоуи Рамон: Я ловил машину в полном обмундировании. Обычно я ходил в черном комбинезоне, специально для меня сшитом, в розовых сапогах до колен на огромной платформе, в куче фальшивых бриллиантов, в перчатках и на мне болталось несколько поясов. Меня подвозили, но именно тогда я впервые познакомился с педиками. Представь, на полдороге, неожиданно тебе говорят: «Слушай, может, постоим под мостом?» Обычно, если мы были достаточно близко от места назначения, я просто выскакивал из машины.

Микки Ли: Как-то раз его избили. Разбили нос. Пришлось отвезти его в больницу Элмхерста. Мне было плохо.

Потом Sniper стали в «Ковентри» частыми гостями, играли много раз за месяц. Я решил сходить посмотреть, как у них там дела. В «Ковентри» оказалась целая глиттерная тусовка - все перлись от этой группы, Harlots of 42nd Street. Так что я был готов увидеть полный отстой.

Когда группа вышла, я был поражен. Сроду не думал, что Джоуи как лид-певец настолько хорош. Он же сидел у меня дома, мучил мою гитару, писал все эти песни, ту же «I Don't Care» - и тут вдруг этот парень на сцене, и от него не оторвешь глаз.

Я был сражен. Я был в шоке.

Не сказал бы, что Sniper были такими уж классными, но брат меня впечатлил по-настоящему. Он двигался, как во времена ранних Ramones. Я сказал ему: «Не могу поверить. Не могу поверить, как ты отрабатываешь концерт, как ты выступаешь».

Джоуи Рамон: Это было время глиттера, в «Ковентри» выступали New York Dolls и Kiss, они приезжали из Манхэттена. Потом Sniper стали играть у «Макса», так что меня пускали бесплатно, и я ходил туда потусоваться и посмотреть на Dolls.

Ди Ди Рамон: Я наконец-то устроился на работу, курьером. Утром я забирал почту и рассортировывал ее, у меня была тележка, я раскладывал на ней почту, учитывая порядок столов в офисе. Потом развозил почту и мог немного потрепаться с людьми. Потом все сначала, десять раз в день, а потом я шел домой и напивался.

Джон Каммингс работал на стройке, на Бродвее, 1633. Меня тоже туда перевели, и мы с Джонни встречались каждый день за ленчем. Обычно мы шли в танц-клуб «Метрополь» и пропускали там по паре кружек пива. А когда нас начинало развозить, мы шли в гитарный магазин Мэнни в соседнем подъезде и стояли разглядывали гитары.

А однажды, в пятницу, в день зарплаты, мы пошли и оба купили себе по гитаре. И решили собрать группу. Джон купил «Мосрайт», а я - «Данэлектро».

Джоуи Рамон: Однажды мне позвонили Джонни и Ди Ди и спросили, не хочу ли я пойти к ним в группу. Я ответил: «Да».

Ди Ди Рамон: Монти Мелник сделал нам одолжение, пустив нас на репетиционную базу, которая называлась «Мастерские перформанса». Именно с этого и начались Ramones. Мы пытались снять несколько чужих песен, но не смогли. Я понятия не имел, как настраивать гитару, и знал всего один аккорд - «ми». Остальные были не лучше. Джоуи с первой же репетиции уселся за барабаны. На подготовку установки у него ушло два часа. Мы все ждали и ждали, пока Джоуи прицепит все барабаны куда надо. Мне все это надоело, и мы начали играть. Отыграв одну песню, мы остановились, и я посмотрел на Джоуи. У него не было сиденья на табуретке. Он сидел, как на колу. Это была наша первая репетиция.

Джоуи Рамон: Нас было всего трое. Я играл на барабанах. Ди Ди играл на ритм-гитаре и пел. Когда Ди Ди пел, он переставал играть на гитаре, потому что не мог одновременно и петь, и играть.

Ди Ди Рамон: В конце концов мы решили, что пора завязывать. Никто из нас не мог толком ничего сделать. Я был настолько пьян, что упал и звезданул по усилкам. Они начали прикольно свистеть, зато перестали работать. Монти на нас вызверился. Он сделал нам одолжение, пустил, а мы устроили бардак. Но когда мы пришли на следующей неделе, он опять нас пустил. Джоуи написал две новые песни. Одна была «What's Your Game?», другая - «Suck Your Buss». Поскольку Джоуи знал слова, он пел, сидя за барабанами, и вот тогда-то мы поняли, что Джоуи у нас должен петь. Я взял в руки бас. Я сказал Джонни, что хочу, чтобы Джоуи стал певцом. Он согласился.

Джоуи Рамон: Вышло так, что они играли все быстрее и быстрее, и я просто не успевал за ними на барабанах. Просто слишком быстро. На каждой репетиции они чуть-чуть ускоряли темп. Так что меня попросили петь, Ди Ди попросил, он видел меня в Sniper и считал, что я ни на кого не похож. Все остальные пытались подражать Игги или Мику Джаггеру.

Ди Ди Рамон: Джоуи стал лид-певцом, Джонни на гитаре, а Томми Рамону, нашему менеджеру, наконец-то пришлось сесть за барабаны, потому что никто больше не хотел. Так собрался оригинальный состав Ramones. Но мы совершенно не понимали, что делать, когда начали играть. Попытались сделать пару песен Bay Sity Rollers, и у нас ничего не вышло. Мы просто не знали, как это делается. Так что мы начали писать собственные вещи и лепить их, как получается.

Мы написали «I Don't Wanna Walk Around With You», и «Today Your Love (Tomorrow the World)». Через пару дней написали «I Don't Wanna Go Down in the Basement» и «Loudmouth». Вроде бы тогда же Джоуи написал «Beat on the Brat». Это была реальная история. Джоуи как-то видел мамашу, которая бежала за ребенком с дубиной в руке, и написал об этом песню.

Джоуи Рамон: Форест-Хилс был районом для «среднего класса», там жили сплошь богатые снобы и их вопящие выродки. Там просто кишмя кишели эти ебаные дети, которые доставали всех подряд. Нельзя сказать, чтобы родители их били, скорее это тебе хотелось загасить их всех, этих испорченных сопляков. Они были настолько неконтролируемыми и безнаказанными, что дико хотелось их всех порешить.

Как раз тогда я написал песню «Judy Is a Punk». Я как раз шел по улице мимо одного места, Торни-крофт. Это был жилой дом, где собирались пацаны со всего района, тусовались на крыше и квасили. Помню, я шел мимо, и мне в голову пришла первая строчка. Еще одна улица - и еще одна строчка.

Ди Ди Рамон: После одной из первых репетиций мы с Томми пошли в офис студии, потому что он хотел поговорить со мной. Он сказал: «Есть мысли, как нам назвать нашу группу?»

«Ну, не знаю, - ответил я. - Может, Ramones?» И как-то так вышло, что каждый взял имя Ramone и добавил к своему обычному имени. И мы стали Ramones.

Дебби Гарри: Мы с Крисом Стайном налетели на Томми Рамона на улице, и он сказал: «А, у меня тут группа. У нас тут репа, приходите посмотреть».

И мы пошли в «Мастерские перформанса». Это было потрясающе. Это было весело. Джоуи все время падал. Он же очень высокий и неуклюжий. Он и так плохо видит, к тому же еще надел черные очки. И вот он стоит и поет, и вдруг БАХ! - и он лежит на лестнице, которая ведет на сцену.

Потом остальные «Рамоны» его поднимают и продолжают играть.

Дэвид Йохансен: Чувствую себя идиотом. Однажды мы с Силом уходили из «Мастерских перформанса», там сзади у Монти репетировали Ramones. Мы шли мимо них, увидели Ramones и сказали им: «Ребята, забейте! У вас ничего не получится».

Чувствую себя полным идиотом. Они не укладываются у меня в голове. Еще помню, как однажды сказал Крису Францу, ударнику Talking Heads: «Ты классный парень. Зачем ты с ними связался? У вас нет ни одного шанса».

Да, я та еще муза.

Глава 20

Так ты хочешь быть (рок-н-ролльной звездой)

Пенни Экейд: Я жила в Мэне. Мне надо было съездить в город повидать кое-каких людей, а Роберт Мэплторп сказал: «Слушай, ты не можешь уехать и не сходить на выступление Патти сегодня вечером. Horses только что вышли, и она наверняка выступит потрясающе».

Он сказал, что она будет играть в «Оушен клаб» в Нижнем Манхэттене. И я решила: «Ладно, схожу». Я знала, что хозяин «Оушен клаба» - Микки Раскин, он же владеет и «У Макса», и я подумала, что если что, просто пойду в «Макс».

Я пришла на место к часу, у входа толпилось три тысячи человек, все пытались прорваться внутрь. Я как-то прорвалась к двери, и, когда охранник посмотрел на меня, начала: «Извините, мне надо войти». Он ответил: «А остальным, по-твоему, нет?»

Я сказала: «Нет, ты не понял. Я - старый друг Патти. Патти хочет со мной повидаться».

Он ответил: «Ага, тут все - старые друзья Патти».

В конце концов Микки Раскин провел меня в «Оушен клаб». Народу там было не продохнуть, и нам пришлось с боем прорываться до сцены. Там я увидела Ленни Кая, он выглядел, как и прежде, там же была и Патти - стоя на коленях, пилила на гитаре, ну, знаете, в своем репертуаре. Я была так рада ее видеть, что подбежала к самой сцене и закричала: «Патти Ли! Патти Ли!»

Так я называла ее в те времена, когда мы общались. Больше никто не звал ее «Патти Ли», так что я решила, она поймет, что это я кричу. Но вокруг меня крутилась целая пачка семнадцатилетних детишек, и они все тоже начали орать: «Патти Ли! Патти Ли!»

Я подумала: «Не поняла».

В то время я много занималась музыкой, и у меня с собой были свежекупленные тамбурины. Группа как раз начала длинный инструментал, Патти залезла под барабаны, представьте, ползала между ударной установкой и клавишником, напрочь выпала из мира.

Я подпрыгнула и уселась за одной из лож. Я стала играть на своих тамбуринах, турецких, металлических, звук у них был просто невероятный. Художник Ларри Риверс сидел в ложе напротив меня, баба, которая была с ним, наклонилась и заорала: «Может, перестанешь? Ты раздражаешь Патти».

Я посмотрела на Патти - она окончательно зарылась в барабаны - и я сказала: «Я раздражаю Патти? С чего ты взяла?»

Мне меньше всего хотелось мешать людям, но я ненавидела эту стерву. А Ленни Кай увидел меня и сказал в микрофон: «Глазам не верю, Пенни Экейд вернулась!»

И вот я уже не пустое место. Ларри Риверс повернулся ко мне и сказал: «Вау!» Концерт закончился, и Патти ушла со сцены.

Не знаю, слышала Патти слова Ларри или нет, может, она была под коксом, но думаю, она явно была не в себе. В любом случае, она не подала виду, что заметила меня. Следующее, что было - нарисовался Ли Чайлдерс и начал: «Черт, ты появилась словно ниоткуда, никого не предупредила», все в таком духе.

Ли спросил: «Могу я тебе чем-нибудь помочь? Хочешь чего-нибудь?»

Я сказала: «Хочу увидеть Патти, но не хочу разбираться со всякой хуйней».

Он сказал: «Заметано». Он повел меня вниз по лестнице, распихивая людей со словами: «Это Пенни Экейд, она - друг Патти».

Мы подошли к последней двери, рядом крутилась та самая баба, которая пришла с Ларри Риверсом. Она посмотрела на меня - на мне были фланелевая рубашка и джинсы, волосы собраны в две косы, я же жила в Мэне - и спросила: «Да кто ты есть?»

Я сказала: «Мне надо увидеть Патти». Абсолютно спокойно, без эмоций: «Мне надо увидеть Патти». А Ли сказал: «Пошла на хуй с дороги». Он оттолкнул ее и мы вошли в комнату. Это был подвал, с потолка свисали голые лампочки, стоял стол с едой. И тучи народу вьются, прямо как комары. Туча народу там внизу.

Ленни Кай сказал: «Пенни!» Он подошел, обнял меня, и поцеловал. Он представил меня своей девушке и сказал: «Это Пенни познакомила меня с Патти».

Он был очень любезен со мной, и мы поговорили пару минут. Потом ударник, Джей Ди Даггерти, подошел и сказал: «А, ты та самая девушка, которая играла на тамбурине. Да, тамбурины - это нечто. Я слышал их даже у себя за барабанами». Он тоже был очень любезен.

Как только он отошел, налетел рой этих семнадцати-, восемнадцати-, девятнадцати- и двадцатилетних, черт его знает, какого точно возраста, мне уже было двадцать шесть, они все для меня были малолетками, и вот они начали: «Кто ты?»

Я сказала: «Собственно, никто».

Они не отставали: «Кто ты? Ты говорила с Ленни Каем и Джеем Ди. Ну, кто ты? Ты тут неспроста, это же ясно, что ты тут неспроста».

Я сказала: «Нет, ребята, я вообще никто и звать меня никак!». Я сказала: «Вам бы пойти поговорить с кем еще, потому что я тут никто». И они и правда куда-то пошли. Я просто поверить не могла. Так по-торгашески. «Ты никто, ты ничего не можешь сделать для нас, так что мы пошли».

Все это было невыносимо. Я смотрела на фрукты, лежавшие на столе, и все, о чем я могла думать: «Господи, всю ночь тут были крысы, крысы бегали повсюду, а эта еда тут лежала. По этой еде ползали крысы».

Наконец я увидела Патти. Она разговаривала с Томом Верленом. Патти писала мне о Томе Верлене, так что я уже была в курсе. И вот она говорила с ним, и говорила, и говорила. А я стояла неподалеку, и она знала, что я стою неподалеку.

Наконец она пошла в мою сторону, и я уже решила, что она идет поговорить со мной, но тут двадцатидвухлетний парень отловил ее и сказал: «Послушай, Патти, блин, мне надо сказать тебе, блин, моя подружка хотела прийти сюда, блин, она, блядь, настоящая звезда, знаешь, она настоящая звезда, а она не пустили ее, потому что она звезда, они знают, что она звезда и ни хуя ее не пустили, блядь».

И Патти на полном серьезе начала разговаривать с этим парнем. Я не могла поверить. Я стою тут, а она не идет говорить со мной. Я решила, что все, шагнула вперед и сказала: «Патти».

Я выставила вперед руку, изобразила наше обычное приветствие, типа как рукопожатие у парней. Она сказала: «Вау, Пенни, блин, вау, блин, ты выглядишь совсем как раньше, блин, совсем как раньше».

Я сказала: «Да, ты тоже».

Но я не чувствовала между нами связи. Словно между нами стеклянная стена. А она сказала: «Так, пойду схожу за сигаретой, сейчас вернусь».

Она пошла дальше разговаривать с Томом Верленом, и уже не вернулась. Я стояла как дура и думала: «Какого черта я тут забыла? Мне тут не нравится».

Как только я это поняла, я подошла к Патти и сказала: «Патти, извини, я пойду. Не хочу тут оставаться. Я просто так зашла, повидаться с тобой».

Она сказала: «Погоди минутку, блин, ты куда? Ты куда?»

Я сказала: «Ну, просто пора идти». А Патти сказала: «Ну, где ты сейчас живешь? В Испании? Или в Мэне? Где ты живешь-то?»

Я сказала: «В Мэне». И она: «Ах, Пен, Пенни, блин, я себя плохо чувствую, плохо себя чувствую, живот болит, жуть».

Я положила руку ей на живот и сказала: «В чем дело, Патти?» Она сказала: «Блин, знаешь…»

Я смотрела на нее и неожиданно меня осенило, кем она была, - и вот кем она была для своих друзей, тем же она стала для публики. И она уже не могла стать такой для меня - потому что она была для всех. И я поняла, что такое для нее увидеть кого-то вроде меня, кого-то, кто знал ее раньше, когда шестьдесят человек вокруг нее говорят ей, что, мол, она - самая классная штука со времен изобретения тостера, - она просто не могла меня видеть. И мне ее было очень жаль. Но я все равно не хотела там оставаться.

Так что я побрела на улицу. У меня не было денег. Точнее, было восемь долларов в кармане, но на них мне еще надо было добраться до Мэна, поэтому я остановила такси, и спросила у таксиста: «Мне надо на Четырнадцатую стрит и Седьмую авеню, сколько будет стоить?»

Он сказал: «Примерно десять долларов». Я сказала: «Обидно. У меня совсем нет денег».

Так что я пошла пешком, было четыре утра, и тут неожиданно рядом затормозило такси, и Ли Чайлдерс оттуда закричал: «Пенни, ты куда идешь? Залазь!»

Я сказала: «Вау, класс!» Ну, типа мой персональный спаситель. Так что я залезла, а там сидела девчонка, такая тощая девчонка в майке с Патти Смит. У нее была истерика, она вопила: «Не могу поверить, господи, пиздец, я, я, я, блядь, говорила с Патти, Я ГОВОРИЛА С ПАТТИ!»

Я вроде бы смотрела на нее, но она по уши ушла в себя. Ли представил нас друг другу, сказал: «Это Патти, она делает майки с Патти Смит».

Я сказала: «А, клево. Здорово, на майке фотография Патти Смит».

Ли сказал девчонке: «Я хочу познакомить тебя с Пенни. Пенни - близкий друг Патти Смит. Ты хочешь познакомиться с Пенни, потому что она старый друг Патти».

Я подумала: не хочу знакомиться с этой девкой. Мне она совершенно неинтересна.

А она посмотрела на меня и сказала: «Вау, ты знаешь Патти? В смысле, ты правда знаешь ее? Слушай, знаешь, расскажи мне о ней».

Я сказала: «Что? Ну, я не знаю. Что ты хочешь услышать, я ничего не знаю».

Она сказала: «Блин, я говорила с Патти, блин, я типа говорила с Патти!» Начала рыдать: «Я познакомилась с Патти, типа познакомилась с ней, и она, она, она спросила меня, как меня зовут, а я, я, я же не могла сказать, что меня тоже зовут Патти, так что я ответила: “X”».

Я заорала: «ОСТАНОВИТЕ НА ХУЙ МАШИНУ! ОСТАНОВИТЕ МАШИНУ!»

Ли сказал: «Ты куда?»

Я сказала: «Не куда, а откуда». И я вылезла, пошла пешком, шла и думала: «Черт, что же за хуйня творится?»

Глава 21

Смерть Dolls

Дебби Гарри: Однажды я зашла к кому-то в гости на Тринадцатой стрит. Неожиданно прямо перед зданием остановился фургон, Малькольм Макларен откинул задний борт и стал доставать оттуда всякие резиновые платья и ботинки на платформе и продавать их прямо там, на улице.

И все бросились к нему, чтобы что-нибудь купить. Малькольм знал Дженис, подружку Джонни Фандерса, и это она пригласила его приехать. Так что, наверно, он знал, что мы придем туда и обязательно захотим купить эту фигню, потому что в те дни мало где можно было купить резиновые платья.

Мне нравились эти шмотки, но я не могла себе их позволить. Малькольм просто стоял там, бормотал что-то себе под нос и продавал шмотки из фургона. Раньше мы не знали, кто такой Малькольм. Теперь узнали.

Малькольм Макларен: Dolls не раз приходили ко мне в магазин, когда были в Лондоне, и он потряс их до глубины души, потому что в Нью-Йорке не было ничего подобного. Никто в Нью-Йорке не продавал рок-н-ролльную культуру - и одежду, и музыку - в специальном месте.

А у моего магазина под названием «Секс» была целая идеология. Мы не пытались «что-нибудь продать», мы создавали образ жизни. Мы совершенно не были похожи на какой-нибудь занюханный придорожный магазинчик потертой попсы.

Года через два после их визита в Лондон я стал менеджером Dolls. И жил я в Нью-Йорке только ради этого. В смысле, мне нечего было делать в Нью-Йорке. Я уехал туда, просто чтобы сбежать из Лондона. Мне было скучно, смертельно скучно - знаешь, мой кругозор расширился. Мы все были беглецами: одна из основных причин, почему человек с головой уходил в поп-культуру, была - смыться из Лондона, ха-ха-ха!

New York Dolls стали тем самым приключением, которого мне так не хватало, ну, и заодно хотелось посмотреть мир. Они были средством передвижения. Но я сразу же словил венерическую болезнь, это было мерзко, и я подумал: «Да, Нью-Йорк - грязный город».

Я пытался снова и снова, но все девушки рядом с New York Dolls были больными, и мне стало совсем невесело. Неожиданно разыгралась паранойя, я посмотрел на них новым взглядом. Знаешь, типичные мысли иностранца: «Ебать-колотить, какие же эти люди противные».

Боб Груэн: Малькольм сделал комплекты одежды для каждого члена группы New York Dolls. Дэвиду достался габардиновый костюм, кто-то требовал лакированную кожу. Но все было ярко-красным. Вся группа стала красной.

Малькольм хотел устроить красную тусовку. И он приготовил большой красный флаг, чтобы повесить его за спинами группы. Конечно, это была не коммунистическая тусовка, а просто красная. Но смысл происходящего потерялся по дороге к людям, потому что американцы, когда чуют рядом коммунизм, приходят в нездоровое возбуждение.

Здесь Малькольм и группа не сходились во мнениях, потому что Малькольму действительно хотелось уйти в политику и эпатировать людей на политическом уровне.

Малькольм Макларен: New York Dolls были прикольными, потому что они были просто кучей бесполезных ублюдков, и мне кажется, будучи бесполезными ублюдками, они вцепились в нарциссистскую идею, которая была в крови у поколения шестидесятых: никогда и ни за что не стать взрослым. И вот эту идею вечных детей Dolls выражали  транссексуальным стилем одежды, и их главной идеей стало остаться куклами, маленькими куклами.

Я попытался подбросить им политические идеи. Была целая концепция «политики тоски» и целая идея одеть Dolls в красный винил и подбросить им «Красную книгу» Мао - мне просто нравилось долбить по поп-трэш-культуре Уорхола, насквозь католической, ужасно скучной и чертовски уперто-американской, где все должно было быть продуктом, одноразовым продуктом.

Я решил, хуй им в жопу. Я попытаюсь сделать Dolls совершенно другими. Они не будут одноразовыми. Я внушу им серьезную политическую точку зрения.

Терри Орк: Мне хотелось устроить совместный концерт Television и New York Dolls, а Малькольм Макларен как раз стал их менеджером, так что мы начали искать место, где обе группы могли бы вместе выступить. Кто-то предложил «Ипподром». Тогда мы с Томом Верленом пошли к Дэвиду Йохансену договариваться о сроках нашего общего концерта, а когда слезли с его чердака, Верлен сказал: «Мужик, ты это видел?»

Я сказал: «Что?»

Том сказал: «Слышь, ему страшно. С ними все кончено».

Я сказал: «Ох, нет. Этого я не видел».

Но все стало ясно в «Ипподроме». Это было ужасно - красные пластиковые шмотки и красный серпасто-молоткастый флаг как фон. Я сказал: «Ой, блин, я же помню, Dolls были совсем другими».

Все было неправильно. В них не было энергии. Их смущали собственные костюмы. Они понимали, что делают какую-то чушь. Я так и сказал Малькольму: «Может, это и прошло бы в Лондоне, на Кингс-роуд, но только не здесь».

Гейл Хиггинс: Мы НЕНАВИДЕЛИ Малькольма. Он нарядил Dolls в эти красные прокоммунистические костюмы и устроил политическое шоу, а Dolls и политика - вещи несовместные. Они же вообще не разбирались в политике. Нам всем казалось, что это нелепо.

Мы пошли на концерт в «Ипподроме», Малькольм стоял в дверях, а нас с Дженис вообще не внесли в списки. Я заорал на него: «Думаю, пора бы тебе разобраться, кто у Dolls настоящие друзья!» Тогда он нас пустил.

Джерри Нолан: Вся эта поеботина с Маклареном была слишком арто-фартовой. Он одел нас в обтягивающие красные кожаные костюмы и заставил играть перед огромным красным флагом. Ужасная глупость.

Малькольм поймал нас в трудный момент. Лимузины остались далеко в прошлом. А потом он подписал нас на кошмарную серию концертов во Флориде, в хер знает где расположенных клубах, и мы не испытывали сильной радости по этому поводу.

Айлин Полк: Шоу в «Ипподроме» ждал успех, так что они решили устроить турне Красной Кожи по Восточному побережью. Первой в очереди стояла Флорида, и вот когда они совсем уж было собрались уезжать, Малькольм сказал мне: «Знаешь, перед туром придется положить Артура в клинику для алкоголиков, потому что нельзя ехать, пока он в таком состоянии».

Думаю, Малькольм был счастлив, что Артур был со мной, а не с Конни. И они уложили Артура в клинику на месяц, и я каждый день ходила к нему, разговаривала с ним, и он рассказывал, как это здорово - познакомиться с кучей непьющих людей, и что мир для него измениился, и все в таком духе.

Боб Груэн: Я помог Малькольму спасти их жизни. Он отправил Джонни и Джерри на реабилитацию, а Артура - в больницу, потому что тот пил до зеленых чертей. Все считают Малькольма менеджером New York Dolls, но на самом деле он устроил только несколько последних выступлений. Потому что больше никто для них ничего не делал.

Малькольм Макларен: В те дни я был менеджером из «Желтых страниц». Я действительно просто пытался делать свое дело. Ну такой уж я, я англичанин, и у нас делают так: «Ладно, мужик, ты слишком много пьешь, надо бы тебя положить в клинику. Так, Артур, ты придешь в девять часов, жду около твоего дома, будь готов, собери маленькую сумку, тебя не будет пару недель, не волнуйся, все будет нормально, я буду тебя навещать каждые три дня и, конечно, я обязательно пришлю Джонни и Дэвида, я сам приеду с ними, не проблема. Да, у тебя будут какие-то деньги, тебе можно в день одно вареное яйцо, и я крайне рекомендую после этого ходить на свидания только с библиотекаршами».

Айлин Полк: Артур вышел из клиники, им надо было ехать в тур во Флориду, и за час до того, как за ним пришел Малькольм, Артур завалился ко мне с бутылкой виски. Мне стало тоскливо, потому что он только что вышел из больницы, и я подумала, что они наверняка решат, это я дала ему бутылку, а я не давала.

Сил Силвейн: Во Флориде мы остановились у матери Джерри Нолана. У нее стояли трейлеры, она использовала их как мотель. Там было шесть трейлеров, она сдавала их как комнаты. Малькольм привез туда Dolls, и она отдала нам три трейлера из шести.

Каждый вечер перед концертом мы обедали у мамы Джерри, не в трейлере, а в настоящем доме. Сначала было прикольно, дня два. Днем мы ходили на армейский склад, затаривались военной одеждой и всякой херней. Мы были как дети, представь, носили голубые джинсовые куртки, типа совсем короткие, до пупков, армейские штаны, и рассекали на универсале «Плимут-Фурия III», который наш промоутер для нас арендовал.

Но уже через неделю нам стало скучно, тоскливо и муторно. Кайф прошел.

Джим Маршалл: Когда мне было пятнадцать, New York Dolls приехали на две недели во Флориду, туда, где я вырос. Не совсем понятно, зачем они приехали, потому что мы о них долго ничего не слышали. Их второй альбом, «Too Much Too Soon», вышел и прошел. Не думаю, что он хорошо продавался, и их точно не крутили на нашем радио.

Когда они приехали во Флориду, целая куча наших отвисала с ними все время - потому что они приехали из Нью-Йорка, а Stooges никогда не выступали во Флориде, «MC5» остались далеко в прошлом, так что они стали единственным развлечением в городе.

Мы знали, что Джонни Фандерс и Джерри Нолан крепко сидят на наркотиках, потому что они отправляли ребят в Майами за наркотой. Джонни Фандерс жил по принципу: «Где бы мне сегодня вырубить?»

Естественно, мы возвели Dolls в культ. Во Флориде, если ты любишь рок-н-ролл, на твою долю выпадают только Allman Brothers и Lynyrd Skynyrd, а я ненавидел это дерьмо. Так что когда у нас были New York Dolls, это было круто, и мы были не против съездить в Майами привезти им наркотиков.

Они не ездили с нами за дурью, они сидели у себя в комнате и ждали, когда мы вернемся. Они давали нам деньги, когда было что давать - сначала они сидели без гроша - но когда уже деваться было некуда, надо было дать немного денег, они всеми правдами и неправдами пытались отвертеться. Что еще меня в них умиляло, это их привычка стрелять у людей одежду, особенно у девушек: «Мне нравится твоя майка. Можешь дать?»

Питер Джордан: Малькольм - тупой. Он говорил вещи в стиле: «О мой бог!» Однажды мы пошли на пляж. Зрелище «Малькольм на пляже» - это было что-то. Он был одет, одет с ног до головы, в эти свои фирменные ебаные шмотки! Я сказал: «Малькольм, а на хуя тебе ботинки и носки? Мы же во Флориде на пляже!»

Малькольм сказал: «О, Пит, ты сгоришь на солнце, сынок. Ты весь обгоришь».

Я сказал: «Малькольм, это же на хуй пляж, ты приходишь сюда, мажешься ебаным кремом и ни хуя не сгораешь!»

Он сказал: «О нет, нет».

Сил Силвейн: Как-то нам пришлось ехать в своем универсале на концерт в деревню, в какой-то деревянный зал - скорее даже не зал, а амбар - там было человек двадцать, они орали: «Сыграйте что-нибудь из Rolling Stones!» Так что мы понимали, что дела у нас идут неважно.

Еще одной проблемой стало то, что Джерри и Джонни не любили Малькольма. Джерри постоянно повторял: «Да он тупой! Он такой тормоз!» Малькольм по жизни тормозил. Его шутки были как раз в том стиле тонкого английского юмора, который простым смертным недоступен - куда уж там двум героиновым торчкам.

И выглядел Малькольм тоже как тормоз. Иной раз кудри после сна стоят дыбом, на нем штаны с кисточками и такая же рубашка.

Так что Джерри и Джонни никогда не принимали Малькольма всерьез, особенно Джонни. В Джерри в то время было больше разума, чем в Джонни. Джерри говорил ему: «Джонни, посмотри на этого чувака. Мы что, пытаемся стать с этим болваном как Beatles?» А Джонни кивал, мол, ты прав. Этот чувак - полный идиот. Они не принимали Малькольма всерьез, а зря.

Джим Маршалл: Сначала у нас были хорошие отношения с Дэвидом Йохансеном, но потом Дэвид и Сил стали возражать против нашего присутствия, потому что было ясно, что мы - источник наркоты. Потом одного нашего товарища, который, собственно, обычно и ездил в Овертаун, в Майами за дурью, поймали полицейские. Его продержали две ночи в тюряге в Майами, что, конечно, нелегко ему далось. Ему тогда было пятнадцать, и, надо думать, копы его побили. Так что никто больше не хотел ездить в Майами за дурью для Джонни и Джерри, и они ушли из группы.

Джерри Нолан: Однажды мы ужинали и разговаривали, и Дэвид сказал: «В этой группе нет ни одного незаменимого человека». Вот и всё. Я встал и сказал: «Дальше без меня». Тогда Джонни тоже встал и сказал: «Если Джерри уходит, я тоже ухожу».

Сил Силвейн: Джерри все решения принимал сходу, и ему было все равно, что он уходит из дома собственной матери и оставляет нас там. Что было, конечно, погано, ну да хуй с ним. Так что Джонни и Джерри свалили.

Я даже не понял, что происходит. Дэвид вернулся в свой трейлер и сходу отрубился, как будто ему все равно, что будет дальше. Малькольм нес всякую воодушевляющую чушь типа: «Да ладно вам, ребята! Давайте! Слушайте, не забывайте, кто вы есть!» А Артур только отходил от своего пребывания в клинике, и было здорово, что он рядом.

И вот я сказал: «Ладно, они ушли. Давайте погрузим все в машину». И мы с Малькольмом отвезли Джонни и Джерри в аэропорт. Я сунул Джонни его сумку, он взял ее и пошел от нас, и тут до меня неожиданно дошло, что случилось. Я обернулся и спросил: «А что, собственно, с Dolls?» Обернулся только Джерри Нолан. Он сказал: «В пизду Dolls».

Малькольм Макларен: Я думал, что они уезжают, потому что ненавидят группу и думают, что ни малейшего шанса на успех в Тампе у них нет.

Что, конечно же, было не так. На самом деле они хотели вернуться в Нью-Йорк, потому что там было гораздо проще вырубать героин. Я был так наивен.

Джерри Нолан: Мы с Джонни Фандерсом сели в самолет и полетели обратно в Нью-Йорк. Даже в самолете Джонни все еще думал, что это просто угрозы. Я говорил ему: «Джонни, это не ночные потасовки, которые к утру уже забываются. Дело вполне серьезно».

Элиот Кид: Я знал, что New York Dolls еще неделю должны быть во Флориде, и когда увидел Джонни и Джерри, сказал им: «Какого хуя вы вернулись обратно?»

Они сказали: «Мы ушли из группы».

Я сказал: «Нет, ну серьезно, что случилось?» Им пришлось повторить три или четыре раза, пока до меня не дошло, что они не шутят.

Потом я сказал: «Ну, вы помиритесь друг с другом!»

Они сказали: «Нет. Мы соберем новую группу. Ричард Хелл как раз ушел из Television, и он собирается играть с нами».

Ричард Ллойд: Том Верлен продолжал долбить Ричарда Хелла: «Ты не репетируешь, ты просто приходишь на репу и напиваешься, ты не занимаешься дома, сколько раз я говорил тебе, давай приду помогу, но тебе неинтересно, тебе просто неинтересно!»

Ричарду нечего было возразить, он просто смотрел в пол. Том сделал запись нашей игры и сказал Хеллу: «Ты послушай, это же полная лажа, ты просто послушай!» Было ясно слышно, что бас Ричарда - это полная каша.

Дункан Хана: Думаю, Том так заводился, потому что Ричард постоянно был под чем-то, знаешь, приходил нажравшийся и обдолбанный. Но с точки зрения Ричарда именно это и был рок-н-ролл. Просто они видели мир совершенно по-разному. Надо сказать, Хелл действительно неважный басист, вдобавок ко всему он тупой - представь, как он прыгает вокруг и строит рожи, ну, словно его привели на религиозное шоу. Думаю, для Тома в этом было слишком много фарса. А Тому нравился спокойный, крутой стиль, понимаешь? Это не прикол.

Верлен хотел стать Бобом Диланом. Когда они только встретились, помню, Терри Орк сказал мне: «Почему бы тебе не собрать фэн-клуб Television?»

А я сказал: «Зачем? Для тридцати человек?»

Терри сказал: «Ну, это будет концептуально. Пусть это будет арт-проектом, в таком ключе».

Так я написал эту штуку. Это должен был быть листок новостей, но Ричард Хелл пришел ко мне домой, прочитал его и сказал: «А, круто, класс. Но теперь Верлен хочет встретиться с тобой в кабинке у «Макса» и поговорить на эту тему».

Я подумал, мол, класс. Я теперь типа пятый член Television? Типа пятый «Битл».

Потом Верлен появился у «Макса» и сказал: «Да, я прочитал твое творение».

Он посмотрел на меня и сказал: «Ты кто такой? Утром ты просыпаешься, подходишь к зеркалу, смотришь на себя и говоришь: “Я Дункан Хана, и я красивый”. Так что ли?»

Я сказал: «Чего?!»

Верлен просто исходил ядом, говорил всякие гадости. Он сразу перешел на личности, сидел и говорил обо мне всякое.

Наконец я сказал: «Тебе что, не понравилось то, что я написал?»

Он сказал: «Ты о нас все не так рассказал. Ты не знаешь меня. Понял? Просто запомни: Ты не знаешь меня. Ты никогда не узнаешь меня. Ты никогда не поймешь меня».

Я сказал: «Слушай, это был не коммерческий заказ, вот так. Причем Ричарду Хеллу понравилось».

Он сказал: «Да-а? Ну, я не Ричард».

Вот так все повернулось, а потом я понял, что это было. Он практиковался в жестокости Дилана, прямо как в документальном фильме про Дилана, «Не смотри назад». Представляешь, каким был Дилан, он же был словно киллер, так? А Верлен готовился к тому, чтобы стать новым Диланом.

Ричард Хелл извинялся. Он говорил: «Ну, прости пожалуйста! Он просто мудак».

Я ушел из кабинки и с вытянутым лицом потопал к Дэнни Филдсу в его кабинку. Дэнни сказал: «Что такое?» Я рассказал ему, и он сказал: «Музыканты - все мудаки. Я тебя предупреждал. С первого дня. Тебе не стоило с ними связываться. Он полный мудак».

Ричард Хелл: Верлен накручивал себя все сильнее и сильнее, пока не осознал, что он превосходит всех и вся - и что он физически не способен облажаться. С ним стало ужасно. Он потихоньку пришел к тому, что живет по другим правилам, чем все остальные. А когда у него что-нибудь не получалось, он всегда говорил, что вот он, Том - непризнанный гений, что никто его не понимает.

Роберта Бейли: Когда Ричард Хелл ушел из Television, он жил со мной. Том Верлен заворачивал песни Ричарда одну за другой. Ричард обычно пел половину песен Television; потом осталась единственная, «Blank Generation».

Потом, надо думать, Том предложил: «Давайте выбросим из программы Blank Generation».

А Ричард ответил: «Что за фигня?»

Ричард Ллойд: В конце концов, Ричард Хелл заявил, что уходит из группы. А Том Верлен спросил Фреда Смита, басиста Blondie, не хочет ли он играть с нами, и Фред согласился.

Дебби Харри: Фред Смит, блядь, ушел из Blondie. Я была в ярости. Я злилась на них на всех - на весь Television, на всю Patty Smith Group, на Патти и Фреда. Я злилась на Патти, потому что она уговорила Фреда уйти в Television.

Да, он крепко лажанулся. Ха-ха-ха.

Ричард Хелл: Я ушел из Television в ту же неделю, когда развалились New York Dolls. Джонни Фандерс позвонил и сказал: «Мы с Джерри только что ушли из Dolls, не хочешь вместе собрать группу?»

Я плохо знал Джонни Фандерса. Меня, правду сказать, удивило, что он позвонил мне. Мы вместе тусовались в баре, они приходили смотреть Television, но…

Так что я удивился, когда он позвонил, но это было здорово, представляешь? Потому что одной из причин, почему я ушел из Television, было то, что они стали такими серьезными, так далеко ушли от того драйва, с которого мы начинали. И я подумал: отлично, мы сделаем настоящую рок-н-ролльную группу, которая живет в интересном мире и делает интересные вещи. Оказалось, Джонни хочет спеть «Going steady».

Боб Груэн: Дэвид Йохансен вернулся из Флориды и сказал, что группа распалась, потому что Джонни Фандерсу и Джерри Нолану надо было съездить в Нью-Йорк закупиться дурью, а Дэвид сказал им: «Если вам надо ездить домой за наркотой после каждого выступления, я не собираюсь играть с вами в одной группе». Вот так все закончилось.

Джонни и Джерри потом долго пытались собрать группу опять, но так до конца и не поняли, что Дэвид просто не хочет путешествовать с людьми, сидящими на игле. И это решение было неизменным, так что группа больше никогда не собралась.

Айлин Полк: Артур Кейн позвонил мне из Флориды и сказал, что Конни добралась до него и там и что единственный способ сбежать от нее - поехать в Лос-Анджелес. А я сказала: «Ну что ж, если это надо сделать, то это надо сделать».

Сил Силвейн: По дороге из аэропорта Малькольм начал говорить мне: «Силвейн, не переживай ни о чем. Не волнуйся, не волнуйся, не волнуйся».

У нас был такой огромный универсал, «Фурия III», и мы с Малькольмом решили поехать в Новый Орлеан. Ни у кого из нас не было прав, так что мы нашли двух девчонок, которые повели машину. Мы с Малькольмом сидели на заднем сиденье, и его болтовня колебалась от «Не переживай за Dolls» до «Представь, в Лондоне, перед магазином моей жены, тусуются такие парни, знаешь, им бы понравилось в группе, мы можем собрать группу».

Сначала это был простой треп, но потом он серьезно об этом задумался. «Ну, ладно, этот парень может быть певцом, однажды я видел, как он поет, а этот парень может…»

Малькольм Макларен: Путешествовать по Луизиане было прикольно, хотя я опять словил венерическую болезнь, которая опять испортила мне все настроение. Я думал, что мы попали, блядь, в венерическую деревню, а я затерялся здесь с остатками New York Dolls и очередной болячкой на конце и пытаюсь добраться обратно до Нью-Йорка.

Сил Силвейн: У Малькольма были мандавошки. Он купил бутылки две этого говна, «А-200», а оно не помогло. Малькольм шептал: «Мне надо разобраться с этой проблемой до того, как я вернусь домой к Вивьен», - знаешь, Вивьен Вествуд, его жена.

Я сказал: «Ладно, я помогу тебе, но мне надо точно знать, в чем проблема».

Малькольм сказал мне: «Мандавошки». Так что нам опять пришлось намазать его «А-200».

Потом он сказал мне: «Триппер».

Когда мы с Малькольмом вернулись из Нью-Орлеана, мы ходили

0

36

Он любил Ричарда. Прямо перед отъездом в Англию он дал мне костюм для Ричарда. Он постоянно повторял: «Не забудь передать этот костюм Ричарду, ладно? Мне нравится Ричард. Думаю, Ричард ужасно талантлив. Не забудь передать Ричарду…»

В Ричарде Малькольма вдохновляли не столько рваные шмотки, сколько стихи и политические взгляды.

Если честно, он так стремился передать Ричарду этот костюм, потому что надеялся помочь ему улучшить имидж.

Малькольм Макларен: Ричард Хелл казался мне невероятным. Опять же, он подарил мне новую концепцию моды. Он не носил красный винил, высокие каблуки и не красил губы в убийственно-оранжевый цвет. Это был парень, полный противоречий, оборванный, как будто он только что вылез из канализации, словно он весь покрыт слизью, словно он не спал годами, словно он не мылся годами, словно он абсолютно всем вокруг по хую.

Но человек с такой внешностью людям совсем не по хую! Это был великолепный, скучающий, истощенный, весь в шрамах, грязный парень в рваной майке.

Не думаю, что она держалась на булавках, хотя могла бы, но это была здорово потасканная и порванная майка. И этот вид, имидж этого парня, взлохмаченные волосы, все, что только можно, - все я собирался привезти в Лондон. Вдохновленный им, я собирался воспроизвести все это и превратить во что-то более английское.

Ричард Хелл: Мне нравился Малькольм, потому что ему нравился я. Я мало о нем знаю, но он вроде бы серьезно заинтересовался мной. Тогда было совсем немного людей, которые нас уважали, знаешь ли…

Но я озверел, когда услышал «Pretty Vacant» Sex Pistols. Малькольм украл все идеи из «Blank Generation».

Правда, идеи - свободная собственность. Я их тоже немало украл.

Малькольм Макларен: Ричард Хелл был концентрированным, стопроцентным вдохновением. Если честно, помню, я сказал Sex Pistols: «Напишите песню, такую же, как «Blank Generation», но сделайте свою убийственную версию», а их версией стала «Pretty Vacant».

Элиот Кид: Фрэнки дал Макларену двухмесячную ренту авансом, чтобы переснять квартиру Малькольма, а Малькольм кинул Фрэнки на деньги.

Мы всей толпой пошли навестить Малькольма, но его не было дома. Ему доложили, что его искала целая пачка злых ребят, и на следующий день он уехал в Лондон.

Малькольм Макларен: Когда я вернулся в Англию, я знал, что делать дальше. У меня был в кармане имидж, с которым я вернулся, словно какой-нибудь Марко Поло или Уолтер Рэли. Вот, что я с собой привез: имидж бедного странного товарища по имени Ричард Хелл и эту фразу: «пустое поколение».

Глава 22

Может, назовем это «Панк»?

Ди Ди Рамон: Однажды я выходил из «CBGB» в четыре часа утра и увидел Конни. Она сидела на крыше машины и полировала ногти.

Я сразу на нее запал. На ней было черное вечернее платье, шипованные ботинки на высокой подошве, а в сумочке - бутылка ежевичного бренди. Так что она выглядела, как древняя графиня-вампирша, которая пришла по мою душу.

Утром я вел себя, как будто все в порядке. Конни была в паршивом настроении и хотела вырубить. Я тоже. Так что мы поймали такси до Норфолк-стрит и купили там дури. Она была проституткой, я был «Рамоном», и мы оба были джанки.

Айлин Полк: Однажды, еще когда я только начинала ходить в «CBGB», мы сидели там с Энией Филипс, и тут в бар вошли Ди Ди Рамон, Джоуи Рамон и Конни. Артур Кейн уже смылся в Калифорнию, так что Эния сказала мне: «Смотри, Конни с новым парнем. Он из молодой группы, из Ramones». В ее словах явно звучал подтекст: «Давай-ка попробуем этих ребят».

Я еще не видела Ramones. Так что как идиотка решила, что Джоуи Рамон и есть новый парень Конни, потому что Джоуи выглядел как Франкенштейн и Артур выглядел как Франкенштейн. Так что я решила, что это Джоуи должен быть новым парнем Конни.

Пару вечеров спустя я пошла в «У Эшли», бар, владельцем которого был тур-менеджер Элиса Купера. И туда же пришел Ди Ди. Он упился, я упилась, и мы разговорились. Когда мы встречались в «CBGB», мы не говорили друг с другом. И вот я сказала: «Что за дела? Я видела тебя с Конни. Ты гуляешь с ней или как?»

Ди Ди сказал: «Знаешь, я, конечно, нравлюсь ей, но на самом деле она с Джоуи». Он уже на тот момент свое отгулял, так что сказал: «Я собираюсь сходить к «Мамочке», это новый бар на Двадцать третьей стрит, посмотреть Blondie. Может, встретимся там?»

И мы с ним встретились у «Мамочки» через дня через два. Мы здорово провели время, а когда вечер кончился, я вышла… а там стояла Конни!

На мне было платье на бретельке, оно держалось на единственной кнопке на шее. Конни подошла ко мне, запустила когти мне в волосы и содрала с меня платье. Был конец вечера, на улице стояло человек тридцать, ждали такси. А тут Конни меня избивает, сорвала с меня платье, я голая до пояса, все висит, и я не могу вытащить ее пальцы из  своих волос.

Ее тактика борьбы была такая: запутать ногти у тебя в волосах, а потом уже делать что получится, например, сорвать платье. Я попалась. Я не могла двигаться, пока не вырвала себе волосы. Знаешь, что я скажу, волосы - очень важная штука для молодой девушки. Это была дилемма. Вроде бы я решила, что лучше уж быть полуголой, чем остаться без волос.

Эния заорала: «Конни, прекрати! Конни, прекрати!» А все остальные кричали: «Ну же, давай!»

Естественно, Ди Ди тоже стоял там, и ничего не делал, совершенно бесполезный. Я наконец-то отцепила Конни от своих волос и побежала. Эния побежала со мной, и мы поймали такси. Когда мы были внутри, Эния сказала: «Ну, эта Конни, настоящая стерва!» А потом она рассказала мне, что Ди Ди на самом деле живет с Конни и что он наебал меня.

Конечно, я дико разозлилась на Конни. Она уже пыталась избить меня, когда я была с Артуром, и вот она сделала это. Она порвала мое платье перед кучей народа, а это означало войну - войну на уничтожение, - и я решила, что уведу у нее парня.

Ли Чайлдерс: В первый раз я пошел в «CBGB» с Уэйном Каунти. Там  сидело шесть зрителей. Мы съели по порции чили (много лет спустя это привело Биби Бьюэл в ужас: «Как, вы ели чили? Стив рассказывал мне, что Dead Boys ходили в кухню и дрочили в него!»).

Я сказал ей: «Ну и что? В моем рту бывали вещи и похуже».

Так что первый раз в «CBGB» мы ели чили, на вкус совершенно отстойный. К тому же там воняло мочой. Пахло, как в сортире. И там было буквально человек шесть зрителей, так что когда Ramones вышли на сцену, я смог вымолвить только: «О… мой… Бог!»

Я понял это, с первой же минуты. С первой же песни. С первой песни. Я понял что я дома и счастлив, что я спокоен и свободен, что это рок-н-ролл. Я понял это с первой песни, с первого раза, как пошел посмотреть на них. Я позвонил Лизе Робинсон и сказал: «Ты не поверишь, что тут творится!» А она сказала: «Ты о чем это? Что, на Бауэри, фуууу!!!»

Я сказал: «Просто приди».

Дэнни Филдс: Я редактировал журнал 16 и вел колонку в SoHo Weekly News, и я всегда проповедовал, как великолепны Television и потрясающи их выступления.

Я не писал о Ramones. Я их не видел, даже не знал, кто они такие. Я все время писал о Television и Патти Смит. Хронологически из всей этой тусовки они появились первыми. А Джонни Рамон говорил Томми: «Ты у нас отвечаешь за прессу. Почему Дэнни Филдс о нас ничего не пишет?»

Я, конечно, о них слышал. Я там не был, но мог представить себе все по разговорам. И вот Томми позвонил мне в 16 и сказал: «Пожалуй, может, напишешь что-нибудь про нас?» У меня возникло такое чувство, что мне уперли нож в спину, и остается только смириться. С Лизой Робинсон Ramones делали то же самое, что и со мной. И тогда мы с Лизой решили разделиться. Была еще одна команда, которая доставала нас, и мы решили убить двух зайцев за один вечер. Я пошел смотреть ту, вторую команду, а Лиза пошла на Ramones. Не помню свою команду, они меня не зацепили. На следующий день Лиза позвонила мне и восторженно рассказывала про Ramones: «О, ты их полюбишь! У них песни по одной минуте, и они уложились в четверть часа. И все именно так, как ты любишь, они тебе понравятся. Это самая прикольная вещь, какую я только видела».

Она оказалась права. Я пошел туда, в «CBGB», и без проблем устроился около сцены. В те дни туда народ не очень-то шел. Они вышли на сцену, и я сразу же в них влюбился. Мне казалось, что они все делают как надо. Что они идеальная группа. Они играли быстро, а я любил скорость. Квартеты Бетховена нужно играть медленно. Рок-н-ролл должен быть быстрым. Мне понравилось.

После концерта я познакомился с ними и сказал: «Вы мне дико понравились, я буду вашим менеджером».

А они сказали: «О, отлично, нам нужна новая ударная установка. У тебя есть деньги?» Я сказал, что мне надо съездить к маме в Майами. Я туда поехал, попросил у мамы три тысячи долларов, и она их мне дала. Так я стал менеджером Ramones. Можно сказать, я купил себе эту работу.

Легс Макнил: Когда мне было восемнадцать, я жил в Нью-Йорке, работал в одной хиповской кинокоммуне на Четырнадцатой стрит и  снимал этот кошмарный фильм про тупого рекламщика, который закидывался кислотой и чувствовал себя сексуально, эмоционально и духовно освобожденным. Фигня была полная.

Шел 1975 год, и мысль о кислоте и освобождении была ужасно идиотской - она опоздала по меньшей мере лет на десять. И вся эта кинокоммуна была идиотской. Я ненавидел хиппи.

Так или иначе, пришло лето, я уехал обратно в Чешир, штат Коннектикут, на свою историческую родину, и снял там комедию «Три дурака»

- шестнадцатимиллиметровый черно-белый фильм. Мне помогали два школьных друга - Джон Хольмстром и Джед Данн.

Джон Хольмстром был карикатуристом, а Джед Данн бизнесменом, так что к концу лета мы решили, что будем и дальше работать вместе. Мы и раньше вместе работали, еще когда учились в старших классах - Хольмсторм тогда собрал театральную труппу под названием «Игроки Апокалипсиса», это было как Эжен Ионеско против Элиса Купера. Одно из наших выступлений даже закрыла полиция, когда я промахнулся и попал тортом в кого-то из зрителей.

Но когда мы с Джоном и Джедом вновь объединились, было неясно, что мы собираемся делать - фильмы, комиксы, что-нибудь печатное.

Потом однажды мы сидели в машине, и Джон сказал: «Думаю, нам надо выпустить журнал».

Все лето мы слушали «Go Girl Crazy», альбом одной неизвестной группы под названием Dictators, и это изменило нашу жизнь. Каждый вечер мы нажирались и подпевали ему. Это Хольмстром притащил запись. Он следил за рок-н-ролльной жизнью. Это именно он посадил нас с Джедом на The Velvet Underground, Iggy and the Stooges и New York Dolls. До этого я слушал только Чака Берри, первые две записи Beatles и Элиса Купера.

Мне дико не нравился рок-н-ролл, потому что в нем поют о всякой хиповской херне и никто не описывает нашу настоящую жизнь, которая в то время состояла из «Макдональдсов», пива и телеповторов. Потом Джон откопал Dictators, и стало ясно, что дело сдвинулось с мертвой точки.

Только я все равно не понял, почему именно журнал. Мне это казалось идиотской мыслью.

Джон сказал: «Ну, если у нас будет собственный журнал, люди решат, что мы крутые и все такое, и захотят тусоваться с нами».

До меня опять не дошло. Тогда он сказал: «Если у нас будет журнал, мы сможем бухать на халяву. Все будут нас угощать».

Это до меня дошло. Я сказал: «Ладно, замечательно, так и поступим».

Хольмстром хотел намешать в журнале всего, что происходило в нашей жизни, - телепередач, пива, походов налево, чизбургеров, комиксов, фильмов категории Б и этого странного рок-н-ролла, который, похоже, кроме нас никому не нравился: Velvets, Stooges, New York Dolls, а теперь еще и Dictators.

Джон сказал, что хочет назвать наш журнал Teenage News, по названию одной неизвестной песни New York Dolls. Мне казалось, что это тупое название, и я так и сказал. Он ответил: «Отлично, что ты предлагаешь?»

Мне будущий журнал Хольмстрома представлялся ожившим альбомом Dictators. На обороте кассеты была фотография Dictators, сидящих в гамбургерной «Белый замок», они были одеты в черные кожаные куртки. Хотя у нас и не было кожаных курток, фотография идеально описывала нас - хитрых чертей. И я думал, что журнал должен быть для  таких же уебков, как мы. Дети, которые выросли, веруя исключительно в «Трех дураков». Дети, которые, стоило родителям уехать, устраивали вечеринки и разносили дома в щепки. Дети, которые угоняли машины и развлекались как могли.

Так что я сказал: «А почему бы нам не назвать его Punk?»

Слово «панк», похоже, вобрало в себя все, что нам нравилось и чем мы были - бухой, неприятный, умный, но без выпендрежа, абсурдный, прикольный, ироничный, познавший темную сторону.

Так что Хольмстром сказал: «Отлично. Я буду редактором». Джед сказал: «А я буду издателем». Они оба посмотрели на меня и спросили: «А ты что будешь делать?» Я ответил: «Не знаю». Я ничего не умел.

Тогда Хольмстром сказал: «Ты будешь нашим штатным панком!» И они оба заржали. Джед и Джон оба были года на четыре старше меня. Думаю, они тусовались со мной в том числе и потому, что я постоянно напивался и попадал в неприятности, а Хольмстрома это весьма веселило. Так что мы решили, что я буду живым карикатурным персонажем, как Альфред Е. Ньюмен в журнале Mad. И Хольмстром поменял мое имя с «Эдди» на «Легс».

Было очень весело, правда, мы понятия не имели ни о ком, кроме Dictators. Мы не знали ничего о «CBGB» и что там происходит, но вообще-то, нам и это было пофиг. Нам просто нравилась идея журнала Punk. И только это и было важно.

Мэри Хэрон: Мы с Легсом познакомились, когда я была поваром в «Тотал импакт», хиповской кинокоммуне на Четырнадцатой стрит. Легс тоже пришел туда, и он единственный, кто сказал, что фильм дерьмовый, а люди все чокнутые. Я спросила его, а что же он-то делал. Он ответил, что просто немного помог с техникой, и спросил, что делала я. Я сказала, что хотела стать писателем, и он в ответ сказал: «Мы как раз выпускаем журнал. Он называется Punk».

Я подумала: какое классное название! Не знаю уж, почему оно казалось таким классным, ведь панки появились гораздо позже. Но звучало очень иронично.

Было в нем что-то такое, знаешь… ведь когда кто-то говорит, что собирается выпускать журнал, ты думаешь, вот, литературное издание. Но Punk, это было так прикольно, так задорно - и так неожиданно, и я решила: отлично, это просто здорово. И сказала: «Ага, я буду писать для тебя», хотя вообще не знала, о чем идет речь.

Пару вечеров спустя я сидела на кухне этой чертовой кинокоммуны, мыла пол, как Золушка, и готовила еду. Легс и Джон пришли и сказали, что собираются сходить в «CBGB», и я подумала: отлично.

Мы вместе пошли в «CBGB» послушать Ramones, и именно тогда-то все и произошло.

Легс Макнил: Мы пришли в «CBGB», и когда шли вдоль стойки бара, я увидел парня с очень короткими волосами и в черных очках, который сидел за столиком. В нем я опознал Лу Рида. Хольмстром гонял ридовскую Metal Mashine Musik неделями. Это был двойной альбом Лу Рида, на котором не было ничего, кроме заведенной гитары. Это было ужасно, кошмарный шум, и именно это, по мнению Хольмстрома, и был главный панковский альбом. Мы всегда лезли с кулаками, когда Джон ставил запись: «Ну блин, выключи это говно!» Вот кем был Лу Рид в моих глазах.

Так что когда я заметил его за столиком, я подошел к Хольмстрому и сказал: «Эй, вон сидит тот парень, о котором ты мне все уши прожужжал. Может, стоит у него взять интервью?» Я подумал, ну, знаешь, раз уж мы все равно здесь… Так что я подошел к Лу и сказал: «Эй, мы хотим взять у тебя интервью для нашего журнала!» Представь, в духе: «Прикинь, чувак?» Я понятия не имел, что мы будем делать. Тогда Хольмстром сказал Лу: «Ага, ты будешь даже на обложке!» Лу просто повернулся и совершенно без выражения сказал: «О, у вас должно быть потрясающий тираж».

Мэри Хэрон: Я пришла в ужас, когда Легс и Джон подошли к Лу Риду и сказали, что хотят взять у него интервью. Я подумала: «Господи, что они творят?»

Потому что Лу был известным человеком, и я подумала: «О, как грубо. Как они себе это представляют?»

Думаю, я благоговела перед Лу куда больше, чем Джон или Легс. Я много знала об Энди Уорхоле, потому что была сдвинута на Уорхоле и я была фанатом Velvet Underground. Так что я пришла в ужас.

Легс Макнил: Пока мы говорили с Лу Ридом, Ramones вышли на сцену. Это было потрясающее зрелище. Четыре яростных чувака в кожаных куртках. Как будто гестапо ворвалось в комнату. Эти были точно не хиппи.

Потом они отсчитали начало песни - «РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ!» - и на нас обрушился взрыв шума: тебя физически отбрасывало назад, как сильным ветром, и только-только я начал въезжать, как они остановились.

Похоже, они все играли разные песни. Ramones устроили на сцене небольшую потасовку. Они так достали друг друга, что все побросали гитары и побрели со сцены.

Это впечатляло. Словно что-то рождается прямо на твоих глазах. Лу Рид сидел за столиком и смеялся.

Джоуи Рамон: Тогда мы впервые встретились с Лу Ридом. Лу твердил Джонни Рамону, что тот играет на неправильной гитаре, что ему надо другую гитару. Джонни не пришел от этого в восторг. Надо сказать, когда он нашел эту гитару, у него было не слишком много денег - он купил ее за пятьдесят долларов. И Джонни нравился «Мосрайт», потому что больше никто не играл на «Мосрайте» - так что это была как бы его фирменная фишка. Поэтому он решил, что Лу - полный отстой.

Легс Макнил: Потом Ramones вернулись, опять отсчитали начало и сыграли лучшие восемнадцать минут рок-н-ролла, какие я только слышал в жизни. Там был и Чак Берри, все, что я у него слышал, и второй альбом Beatles с каверами Чака Берри же. После выступления мы взяли у Ramones интервью, и они оказались такими же, как мы. Они говорили про комиксы и молодежную попсу шестидесятых и были очень циничные и саркастичные.

Мне казалось, что я попал в «Каверну» в 1963 году, и мы только что познакомились с Beatles. Только это была не фантазия и это были не Beatles, это была наша группа - Ramones. Мы не могли затусоваться с ними надолго, потому что нам надо было идти брать интервью у Лу Рида, старого, высокомерного и похожего на чьего-то вредного старого бухого папашку.

Мэри Хэрон: Мы все пошли в «Локал», и ни у кого не было денег, так что мы ничего не могли заказать. Помню, Лу Рид заказал чизбургер, потому что мне дико хотелось жрать. Лу познакомил нас с Рэйчел, первым трансвеститом, которого я в жизни встретила. Очень красивая, но страшная. И точно парень - у Рэйчел была щетина.

Легс и Джон трепались с Лу, так что я села рядом с Рэйчел и спросила, как ее зовут - его, как его зовут - и он ответил: «Рэйчел».

Я подумала: «Ясно». Я не сразу нашлась, что сказать дальше. Наверно, я пыталась с ним поговорить, но Рэйчел была необщительной. Кажется, кроме имени он так ничего и не сказал толком.

Мне не понравилось, как Джон и Легс задавали вопросы Лу. Это было очень непрофессионально. Они могли спросить: «Какие гамбургеры ты предпочитаешь?» Уровень студенческой журналистики. Я подумала: «Господи, что это за ребята? Что они творят? Зачем вы задаете эти идиотские вопросы?»

Потом Лу Рид продемонстрировал свою хваленую вредность. Он крепко наехал на Легса. Очень грубо. И я из-за этого очень напряглась. Мне казалось, что он давит на людей. Но Легсу и Джону все было пофиг.

В целом ночь получилась выдающаяся, представь - увидеть Ramones, познакомиться с Лу Ридом… Помню, думала: «Господи, подождите, вот расскажу дома, что познакомилась с Лу Ридом!» Именно это и крутилось у меня в голове: «Подождите, вот расскажу людям…»

Но потом, так или иначе, из-за того, что Лу начал наезжать или ему все надоело, или еще что, но вечер закончился на дурацкой ноте. Лу стал злой, как крыса. Не помню уже почему. Он очень разозлился на Легса, он его просто возненавидел.

Но когда мы вышли на улицу, Джон Хольмстром заскакал от восторга, и я подумала: мол, не понимаю я его. Откуда такое счастье?

Я не понимала, с чего он, собственно, радуется? Что мы получили в итоге? Наезды Лу?

Легс Макнил: Хольмстром прыгал с воплями: «У нас на обложке будет Лу! У нас на обложке будет Лу!» Я не понял, что его так возбудило. Я просто сказал: «Ага, а ты видел ту телку, которая была с ним?»

Мэри Хэрон: Когда я закончила писать статью про Ramones, было уже поздно, и я ночью пошла через весь город, чтобы отнести ее в «Свалку панка», офис Punk на Десятой авеню. Пришлось пройти десять авеню - ну, с одной стороны города на другую.

Это было время «Таксиста»

; представь, пар поднимается из люков. Это был прекрасный образец странной нью-йоркской ночи, а «Свалка панка» была невероятным местом. Она смотрелась, как кадры из «Бэтмена». Это была витрина под рельсами на Десятой авеню, с закрашенными окнами - словно пещера. И вот я нашла дверь: внутри горел свет, Джон Хольмстром в очках сидел за столом и рисовал макет обложки для интервью с Лу Ридом - первый выпуск Punk.

Он показал его мне, и это оказалась карикатура! Я пробежала глазами интервью Лу Рида. Насколько я поняла, все, что было оскорбительным, постыдным и тупым, все работало в нашу пользу. И именно тогда я поняла, что Punk сработает.

Легс Макнил: Следующее, что мы проделали, - это вышли на улицы и заклеили весь город объявлениями, где было написано: «БЕРЕГИСЬ! ПАНК ИДЕТ!» Все, кто их видели, говорили: «Панк? А что такое панк?» Мы с Джоном смеялись. Мы думали: «Ну, скоро вы узнаете».

Дебби Харри: Джон Хольмстром и его живая карикатура, Легс Макнил, как два маньяка, носились по городу и развешивали объявления, что, мол, «Панк идет! Панк идет!». Мы думали, что это окажется еще одна говенная группа с еще более говенным названием.

Джеймс Грауэрхольц: Я жил в Бункере, это чердак Джона Джиорно на Бауэри, 222, который стал домом Уильяма Берроуза в Нью-Йорке. У нас с ним была любовь, а когда любовь закончилась, я начал на него работать. В то время Берроуз еще не был известен. Точнее, Уильям Берроуз был всемирно известен, но мало кто знал, кто это такой. Уильям как бы считался уже отработанным материалом. Ему поклонялись, но его книги уже не переиздавали. Так что я начал воспринимать себя как импресарио Уильяма, а он начал воспринимать нас как эдакое симбиотическое партнерство.

В конце 1975 года я пристрастился ходить в «Фебу». «Феба» была местом антибродвейской театральной тусовки, рестораном выше по улице. «Феба» стала моим вторым домом. И на моем коротком пути от Бункера до «Фебы» я шел мимо столбов, на которых были наклеены плакаты: «Панк идет!»

И мне нравилось, с первого же момента, как я увидел эту надпись, я подумал: ПАНК ИДЕТ! Я думал, что же это будет? Группа или что?

Но «ПАНК» - мне это понравилось, потому что для меня это было короткое обозначение молодого, бестолкового говнюка. А потом еще в «Джанки» Берроуза, ну, знаешь, потрясающая сцена, где Уильям и Рой, моряк, грабят синяков в метро и встречают двух молодых панков. Они подходят и начинают наезжать на Роя, и Рой говорит: «Ебаные панки думают, что это шутка. Они не думали бы так после пяти-двадцати девяти на Айленде». В смысле, пять месяцев двадцать девять дней.

«Ебаные панки думают, что это шутка».

Так что я знал, что панк - наследник жизни и трудов Уильяма Берроуза. И я сказал: «Я сведу их вместе ради общей выгоды». И я это сделал.

Уильям Берроуз: Я всегда думал, что панк - это тот, кто все просек и на это забил.

Глава 23

Китайские скалы

Филип Маркейд: Какая-то девушка подошла ко мне в «Мамочке», на мне был такой индейский шарф, и она сказала: «Вау, прямо как Кит Ричардс!»

Она взяла мой шарф и обмотала вокруг своей шеи. Прошло время, я попросил ее отдать мне шарф назад, а она представилась и сказала: «У меня есть немного геры, но я не умею колоться, если ты меня ширнешь, я с тобой поделюсь». И мы пошли к ней домой на Двадцать третью стрит. Оказалось, что у нее только полпакетика. Мне бы точно не хватило забалдеть, и я так и сказал: «Мне ширяться без мазы».

Но я все равно ее вмазал, и так мы подружились с Нэнси Спанджен.

Элиот Кид: Первые два раза, когда мы встречались с Нэнси Спанджен, я с ней спал. Она заговорила со мной в «Максе», и я сказал себе: «Только не это».

Но от нее фиг отцепишься. Я в том смысле, что Нэнси была охуенной занозой в заднице. Думаю, наша тусовка была чуть ли не первой, где девочки и мальчики были просто друзьями, равными. Но и при всем при этом Нэнси постоянно гундела. Ее было трудно любить. Мы обычно издевались над ней. Она постоянно приходила ко мне на хату, ей хотелось вырубить, и она просто трясла меня, пока я не соглашался.

Ричард Ллойд: Примерно в то время в Нижнем Ист-сайде стало очень, очень популярно быть джанки. По утрам можно было видеть, как люди выстраиваются в очереди, словно в кино на хит - очереди метров на двадцать, а те, кто продает наркоту, бегают вдоль очереди и говорят: «Готовьте деньги, мы откроемся через десять минут». Или: «Никаких однодолларовых. Только пятерки и десятки».

А еще у них было меню типа: «Сегодня у нас есть коричневый герыч, белый герыч и кокаин». Или: «Сегодня кое-что особенное, вы будете в восторге».

Представь, ты говоришь с соседом или там газету читаешь, и ждешь, пока откроется дурь-дом. Это были тебе не всякие отстойные, слюнявые психи - это были скульпторы, художники, почтальоны, судомойки, официанты, официантки и музыканты. Абсолютно нормальные. И я привык бегать сюда между выступлениями - прибежать, ширнуться, и назад.

Филип Маркейд: Иногда затариваться в дурь-доме было по-настоящему страшно. Ты идешь в заброшенный дом, входишь, там совершенно темно, ты крадешься вверх по лестнице, где нет половины ступенек. Ты не видишь вообще ничего, абсолютная темнота, потом доходишь до лестничной площадки, а на каждом этаже по свечке.

Так ты проползаешь два или три этажа, а потом неожиданно БАБАХ - ты врезался в кого-нибудь - оп-па, вот и народ - и ты оказываешься в очереди из двухсот человек, поднимающейся по лестнице. И вот ты стоишь в очереди, в абсолютной темноте, а какой-нибудь уебок командует: «Соблюдать очередь!»

Все вели себя тихо, потому что всем хотелось купить дозу. Когда ты наконец оказывался наверху лестницы, там за дверью сидел парень. В двери - только маленькая дырка. Ты суешь туда деньги и говоришь «К» или «Г», смотря по тому, хочешь ты кокаина или героина.

Тебе дают маленький пакетик, и ты съебываешь оттуда в надежде, что внизу тебе скажут: «Зеленый свет». Это значит, что можно выходить, что снаружи нет копов. Если говорят «Красный свет», значит, надо ждать, и это действительно страшно, но только годы спустя я понял, что в этом была немалая часть удовольствия.

Ричард Ллойд: Мы с Ричардом Хеллом однажды пошли вырубать, и нас заловила полиция, затолкала в здание и обыскала. Они нашли у Хелла иглу и сказали: «Это откуда?»

Ричард сказал: «Я собираю антикварные иглы».

Потом он начал гнать про то, что он мазохист, и дырки у него в руках потому, что ему так нравится. Он говорил: «В чем проблема? Я втыкаю в себя всякую фигню. Я знаю, что это отклонение».

Так что они просто забрали героин и отпустили нас. Когда копы ушли, Хелл сказал: «Черт бы побрал этих ебаных копов, им только и нужно, что наша дурь, теперь придется идти опять вырубать - а у нас даже баяна нет».

Ричард Хелл: Джанк-тусовка была как секс, просто веселуха. Я хочу сказать, на этом деле еще был притягательный налет запретности, но при этом никто не считал джанк опасным.

Знаешь, технически, даже если у тебя развилась зависимость, достаточно две недели ничего не принимать, и она исчезнет. И так ты это и воспринимаешь. И тебе кажется, что ты сможешь прожить в таком режиме года четыре-пять, пока не увязнешь в этом слишком глубоко. Это был простой прикол, но знаешь, самый главный прикол - что ты разгоняешься. С героином дела идут лучше!

Артуро Вега: Мне не нравится героин. Мне он совсем не нравился, но я ширялся несколько раз за компанию с Ди Ди. Первый раз, когда он меня уколол, я не мог двигаться. Я не мог встать. И мне дико хотелось сблевать. Меня тошнило, тянуло в сон, и я говорил, как те джанки на улице.

Ди Ди сказал мне: «О, тебя крепко вставило, могу сказать по твоему голосу, хотел бы я говорить так же, как и ты, это значит, что тебе действительно хорошо».

Я сказал: «Оооо, милый, оо, нет, не моооогу, о, не могу встать, Ди Ди».

Ди Ди же ответил: «Ну и отлично!» Ха-ха-ха.

Я сказал: «Нет, я сейчас сблюю».

В другой раз он ширнул меня первым, потом зарядился сам и начал синеть. Я чуть не обосрался. Ди Ди спросил меня: «Как думаешь, со мной все в порядке?»

Я ответил: «Не знаю, Ди Ди, тебе виднее».

Он не отключился, ничего такого, но я увидел, как его кожа стала резиновой и посинела, и у меня поехала крыша. Я заорал: «О Господи!»

Пэм Браун: Когда я впервые увидела Ramones в «CBGB» и увидела Джоуи Рамона, я сказала: «Мой клиент». Я в него безумно влюбилась. Так что я собрала чемоданы и переехала к нему жить. Ди Ди и Конни спали на кровати около окна, и мы с Джоуи каждый вечер, лежа под одеялом, прикрывали головы и надеялись, что в нас ничего не попадет, потому что Ди Ди и Конни дрались.

Конни совсем не дружила с головой. Я шла в «CBGB» с Конни - и вот уже она тащит меня куда-то, ловит такси: оказывается, она спиздила три сумочки у бедных панковских девочек! Оп - и она уже в такси, роется в кошельках - знаешь, совсем сбрендила.

Артуро Вега: Я пустил Конни, Ди Ди и Джоуи Рамона на свой чердак на Второй стрит. С Джоуи не было проблем. С ним все было отлично. Мы отлично уживались. И мне нравилась Конни. Она обычно звала меня «Артуро, моя ненависть» вместо «Артуро, моя любовь». Она говорила: «Я бы тебя возненавидела, но не могу».

А все потому, что я всегда говорил ей правду. Я говорил: «Конни, ты слишком старая. Знаешь, если Ди Ди добьется хоть какого-то успеха, он тут же тебя бросит». Ха-ха-ха! Я говорил: «Тебе надо завязывать с наркотой, тогда у тебя останутся шансы. Может, тогда вы будете ближе друг к другу. Но даже так, он все равно может тебя бросить, знаешь, просто потому, что ты слишком старая».

Но Ди Ди у меня надолго не задержался, потому что они с Конни постоянно дрались. Однажды я пришел домой с концерта, Конни была под балдой, они дрались и кидались друг в друга моими банками с красками. Краска была повсюду, и они подожгли пол свечами, так что я сказал Ди Ди, чтобы он сваливал.

Ричард Хелл: Мы с Ди Ди тусовались вместе год или два, в основном вырубая дурь. Можно достать пакетик геры за три бакса. Это стандартная цена. Мы закупались на углу Двенадцатой стрит и Авеню А. Там торчало человек десять-двенадцать пуэрториканских детишек, лет по тринадцать, это были гонцы. Мы давали им три бакса, и они приносили пакетик.

Я чувствовал духовное родство с Ramones. Я любил их и не ставил при этом никаких условий. Они были просто теми, кто они есть. Лиза Робинсон наняла меня написать про них статью для Hit Parader - это первая статья про них, которую напечатали на всю страну. У них все песни были на две минуты, и я спросил у них названия песен. У них тогда было штук пять-шесть таких: «Я не хочу назад в подвал», «Я не хочу гулять с тобой», «Я не хочу, чтоб меня учили, не хочу, чтоб меня приручали» и «Я не хочу» еще что-то там.

И Ди Ди сказал: «До “Я хочу понюхать клея” у нас не было ни одной позитивной песни».

Они были совершенны, ты в курсе?

Но Ди Ди был единственным из Ramones, с кем я мог тусоваться. Мы так толком с ними не подружились, так что я мало знаю о них. Разве что Джонни серьезно собирал бейсбольные карточки, Джоуи тащился от английских певцов, а Томми был хорошим продюсером.

Было видно, что Ди Ди - глючный товарищ. Он был таким прикольным. В этой компании Ди Ди был главным дурачком. Но он дурачился настолько хитро, что фиг поймешь, где он и правда так смотрит на мир, а где притворяется. Он играл дурачка. Все его приколы были ему на пользу.

Айлин Полк: Меня тянуло к Ди Ди Рамону, потому что он играл в группе, а мне нравилось гулять с ребятами из групп. При этом он был красивый. Он был, можно сказать, восхитительный, но уверена, что какая-то часть меня просто хотела хаоса - то бишь украсть Ди Ди у Конни.

Это была хорошая драма, и у меня была идеальная отмазка. Потому что если бы Конни пришла и сказала: «Это мой парень», я бы от него отказалась.

Но она избила меня, и я считала, что у меня есть полное право разрушить ее жизнь. Она порвала мое платье прямо перед кучей людей. Так что когда мы в следующий раз нарвемся на Конни, я отметелю ее в говно.

Мы с Дорианом Зеро и Ди Ди квасили в баре на углу Одиннадцатой стрит и Шестой авеню. Дориан ушел. Мы сидели вдвоем с Ди Ди, и тут появилась Конни!

Я не знаю, как, блядь, она узнала, что мы там; у нее был свой радар, она всегда могла найти Ди Ди. Так что она приперлась в бар и заявила: «О, Ди Ди, я хотела тебе сказать, что счастлива, что вы вместе, и я до сих пор люблю тебя, но давай будем хотя бы друзьями…», все такое. Потом она ушла.

Я сказала: «Ди Ди, она ждет нас снаружи». А он сказал: «Нет, нет, ничего подобного».

Конечно, она ждала. Мы вышли из бара, Конни подбежала и стала вопить на Ди Ди. Он упился в сопли, а Конни его толкнула. Он долбанулся башкой о решетку радиатора большой старой машины, «кадиллака», а потом еще раз долбанулся, уже о тротуар. И вот он в отключке.

Я сразу поняла, что или выиграю эту драку, или мне будет очень больно. Так что я не сдерживалась - это в первую нашу драку я сдерживалась, потому что вокруг была куча народу и я думала, они мне помогут. Но в этот раз не было никого. Только Ди Ди без сознания на асфальте.

И я отпиздила Конни.

Я просто повалила ее на землю и начала пинать и бить ее. Я не давала ей подняться. Она лежала на земле, и я сделала все, чтобы она там и осталась. И позаботилась, чтобы она не дотянулась до моих волос. Повалив ее, я поняла, что мне надо просто продолжать пинать и бить ее, не дать ей встать, и все будет в порядке. Так что я ее избила, и была счастлива, что сделала это, - и мы с Ди Ди покинули поле боя.

Единственное, что Ди Ди сказал на следующий день: «Плохо, когда ты вот так вырубаешься пьяный. Может прекратиться доступ кислорода к мозгам». Я сказала: «Ага, Ди Ди, точно».

Ричард Хелл: Однажды Ди Ди позвонил мне и сказал: «Я написал песню, которую Ramones не хотят играть». Он сказал: «Она еще не закончена. Может, я приду к тебе, покажу, и если тебе понравится, мы ее доделаем?» И вроде бы он принес с собой акустическую гитару. А у меня был бас. В основном песня была готова, не хватало одного куплета. Я написал две строчки. Вот и все. Это в основном песня Ди Ди, хотя тот кусок, который написал я, удался хорошо.

Ди Ди Рамон: Я написал эту песню в пику Ричарду Хеллу, потому что он сказал, что хочет написать песню лучше, чем «Heroin» Лу Рида, а я пришел домой и написал «Chinese Rocks».

Я написал ее сам, дома у Дебби Харри, на Первой авеню и Первой стрит. Потом Ричард Хелл дописал к ней строчку, так что я написал его как соавтора.

Артуро Вега: Ramones поговорили о «Chinese Rocks» и решили ее не исполнять, потому что Томми Рамон сказал: «Никаких наркотиков. Ничего о наркотиках. Эта песня не для Ramones. Отнеси ее кому-нибудь еще».

Ричард Хелл: Споры вокруг этой песни начались потому, что мы стали играть ее с Heartbreakers. Я принес ее на очередную репетицию, как приносил все песни в последние годы. Я пел ее сам, ведь это я ее принес, и она стала популярной в Нью-Йорке.

Но когда я ушел из Heartbreakers, они продолжали ее петь и в конце концов даже записали. И поставили на ней свои имена, хотя в песне ничего не изменилось - они просто добавили свои имена. У Джонни Фандерса был великолепный песенный инстинкт. У него всегда были великолепные темы и самые яркие идеи, но он не имеет никакого отношения к «Chinese Rocks».

Джерри Нолан: Heartbreakers все еще пытались собраться с мыслями. Но тут Ричарду Хеллу стало с нами плохо. Сначала Ричард думал, что будет фронтменом. У него был своеобразный стиль, но он просто не мог бороться с Джонни. Ричард очень самоуверенно считал, что нам надо избавиться от Джонни. Но я, блядь, просто поржал. Я сказал: «Ричард, извини, друг, но ты что, правда думаешь, я поругаюсь с Джонни ради тебя? Скорее это тебе придется уйти».

Ричард Хелл: Меня начала доставать тупость песен Heartbreakers. Звучали они хорошо, но знаешь, тексты… «Гуляем с тобой, не могу смотреть на тебя - не могу не смотреть на тебя». Я просто не понимал, что они хотят сказать.

Роберта Бейли: Heartbreakers совсем не помогло то, что Ричард гулял с Сейбл, бывшей большой любовью Джонни Фандерса еще времен New York Dolls. Думаю, не случайно Джонни порвал с Сейбл, и она начала гулять с парнем из его группы. И Ричарду нравилась телега «Подруги рок-звезды».

Сейбл Старр: Мне было очень хуево из-за Джонни Фандерса. Я долго пыталась собраться с мыслями. Мы познакомились с Китом Ричардсом, и это было очень странно. Понадобился такой великий человек, как он, чтобы показать мне, насколько хороша я. Он прекрасный человек.

Мы с Китом поехали в Атланту, у меня были деньги и мне хотелось в Нью-Йорк, посмотреть, как там дела. Мне было интересно, как там Джонни - я не видела его почти год. Он позвонил мне в первый же вечер, как я приехала, и сказал: «Не хочешь сходить погулять со мной?»

Это было нелегко, но я все четко понимала. Я разобралась в себе - я была там с Китом Ричардсом, не с ним.

Так что я пошла гулять с Джонни, а он познакомил меня с Ричардом Хеллом - и я влюбилась в Ричарда и переехала к нему жить.

Айлин Полк: Мне не нравилось, что Ди Ди принимает наркоту, из-за Конни - я заметила, что это ее дверь в его жизнь. И я не собиралась запрещать ему что-то, но время от времени он сам решал завязать. И пару раз таки завязывал, но каждый раз опять начинал. Он обходился без дури пару недель, но Конни всегда ждала его с большим «колесом» в кармане. Так она его и держала.

Ди Ди Рамон: Конни вела себя странно: повернулась на ножах и розочках из бутылок, могла броситься на любого, кто попался под горячую руку. А однажды ночью она напала на меня.

Нэнси Спанджен жила на Двадцать третьей стрит. Однажды ночью я был у нее, заявилась Конни и увидела меня в постели с Нэнси. Так что Конни порезала меня за то, что я ебал Нэнси.

Но Конни по большому счету было это похуй, потому что она спиздила у Нэнси коллекцию серебряных долларов и продала ее, чтобы купить дури. Конни просто сказала: «Пойдем ширнемся».

Я сказал: «Хорошо».

Так что мы оставили Нэнси одну.

Дэнни Филдс: Я любил разборки между Конни и Ди Ди. Именно этим и должны заниматься мальчики и девочки: резать друг друга. Конечно, не стоит умирать, но быть на волосок от смерти - или от того, чтобы пропустить выступление - это наш метод.

Ди Ди Рамон: Конни не раз приводила меня на грань смерти, но в чем-то она помогала мне остаться в живых. Она, больше никто. На мне лежала ответственность - надо было каждый вечер играть - и всем было по барабану, есть ли у меня крыша над головой, доза на вечер и что-нибудь пожрать.

Конни было не все равно. Кроме нее, у меня никого не было.

Глава 24

Металлик КО

Уэйн Крамер: В 1972 году когда развалились МС5, мы потеряли друг друга из виду. Это было словно потерять родных братьев - мы были друзьями еще со школы, мы вместе начинали, мы вместе прошли через огонь и воду. В конце, когда команда развалилась, это было так болезненно и так неприятно, что мы вообще перестали говорить друг с другом. Мы перестали быть друзьями.

Так что я убрал свою гитару на полку и пошел в дурь-дом, потому что дурь убивает боль и все становится по барабану. Конечно, когда в тебе живет такая боль, начинаешь стремиться к примитивным удовольствиям.

Когда группа развалилась, я пошел в уголовники. Я воровал, прятал и продавал телевизоры, оружие и наркотики. В 72-м, 73-м и 74-м в Детройте не было музыки, о которой стоило бы говорить. Это был пиздец. Дела в автомобильной промышленности пошли неважно, так что клубов больше не было, и если я выходил и выставлял два-три дома за вечер, я снова был звездой.

Когда распалась группа, во мне осталась большая дыра, и я пытался заполнить ее наркотиками и преступлениями. Но если деньги попадают в дырявые руки, их всегда слишком мало, и приходится придумывать новые способы изъятия денег у людей, вот так.

Примерно в то же время в город вернулся Игги, помню, он должен был мне пару сотен долларов еще с нашего неудавшегося наркобизнеса. Так что я пришел к нему за кулисы на концерте в Анн-Арборе и сказал: «Слушай, ты мне денег должен, ты в курсе?»

Игги сказал: «В смысле?»

Я сказал: «Помнишь наш бизнес?»

Он сказал: «А, да, точно, может, вырубишь для меня?»

Я сказал: «Ага, конечно, завтра, когда ты будешь выступать в Детройте. Я достану дурь и потом встречусь с тобой в отеле».

На следующий вечер я пошел в отель и взял с собой одного черта, потому что меня беспокоил Скотт Эштон - знаешь, я подумал, что пока я буду забирать деньги у Игги, стоит нейтрализовать Скотти.

Игги собрал бабло со всей группы на закупку дури, сотни две долларов, и сказал: «Ну что, прямо тут?»

Я сказал: «Нет, давай выйдем на улицу». И мы пошли на улицу. Он отдал мне деньги, я посчитал их и сказал: «Ну что, отлично, мы в расчете».

Он сказал: «В смысле в расчете?»

Я сказал: «Помнишь, чувак, ты был мне должен?»

Он сказал: «В смысле, дури не будет?»

Я сказал: «Нет, чувак».

Игги развопился, парень, который прикрывал меня, увидел, что Игги орет, подошел и сгреб его в охапку со словами «Все в порядке, чувак. Не бери в голову, это просто наркотики. Не переживай ты так, братан». Конечно, здесь нечем гордиться, но мне действительно нужны были деньги.

Биби Бьюэл: Когда мы в последний раз были вместе с Игги, я поехала с ним на поезде в Вашингтон, где ему надо было играть в Зале Конституции. Это было очень престижное выступление, и я взяла с собой эту подругу, а она взяла с собой этот наркотик, который чуть меня не отправил на тот свет - ПЦП, слоновий транквилизатор. Она насыпала дорожку и сказала, что это кокс, а я чуть не двинула копыта. Это было ужасно: я видела ангелов, летящих ко мне, у них у всех были гитары. Нет, честно, у меня пошли глюки, и там были ангелы с гитарами. Я уже решила, что на том свете.

Так что мне не нравилась эта девчонка. Я не хотела, чтобы она ехала с нами, но она все равно поехала. Потом я узнала, что с ней договорились, чтобы она привезла этот наркотик. Она прятала его от меня, потому что понимала - я смою его в толчок.

Игги и Stooges отвисали в комнате отеля, и эта девчонка распечатала наркоту. Я сразу поняла, что это тот самый препарат, так что я очень, очень напряглась. Я пошла в комнату к Джеймсу Уильямсону и сказала: «Слышь, она принесла это говно, и если Игги его примет, он точно не сможет сегодня выступить».

Даже моя мама пришла посмотреть на него в тот вечер, потому что он был тогда великим, он был лучше, чем когда бы то ни было, - если не был обдолбан. Но я знала, что если в нем будет хоть чуть-чуть этого порошка, без толку ждать от него хоть какого-то представления. Я просто знала. Мне было страшно.

Первое, что Джеймс Уильямсон сказал мне: «Надо было позвонить - нельзя было оставлять его одного, потому что он уже наверняка удолбался».

Я вернулась в комнату. Как мы и думали, Игги уже загрузился слоновьей дорогой - знаешь, дорожка на семьдесят пять человек. Вот так. Мы пошли в Зал Конституции, это классный маленький зальчик, группа была свежая и хрустящая, все были готовы, все выглядели отлично…

А потом Игги выполз на сцену, ухватился за микрофон, начал: «Наоооооо…»

И отрубился на полу. Было очень грустно.

Игги Поп: Со мной никогда не знаешь - тем вечером мы играли в Атланте, а накануне я обожрался успокоительных, так они бросили меня в кусты, просто оставили на клумбе рядом с «Дейз-Инн». Я проснулся и не мог говорить.

Как мы готовились к концерту - загоняли мне в вену кучу всякого, так что я смог встать и заговорить, но все равно у меня не получалось держать ритм. В меня загрузили около грамма спида и пару грамм кокса, внутривенно, так что я самостоятельно смог встать на ноги и петь близко к теме.

Я едва стоял. В тот вечер Элтон Джон вышел на сцену в костюме гориллы. Я подумал: «О Господи! Что же мне делать?» Я не мог с ним драться. Я еле стоял. Я был слишком обдолбан чтобы двигаться, чтобы хоть как-то реагировать. Знаешь, такое постоянно со мной случается.

Джим Маршалл: Я поехал автостопом в Атланту, чтобы увидеть Stooges, и перед выступлением увидел, как они горстями хавают «ангельскую пыль». Это был один из последних их концертов. Самое странное, что в Атланту прилетел Элтон Джон, он хотел подписать с Игги контракт, что-то такое. Элтон надел костюм гориллы, выскочил на сцену и схватил Игги - схватил его сзади, через голову.

Игги был так въебан «пылью», что вообще не понял, что с ним происходит. Он съежился от ужаса, как будто не догнал, что это не настоящая горилла.

Игги Поп: В то время я был совсем плохой, и не надо говорить, что я устал от поездок, - все было гораздо хуже. Наш нормальный день выглядел так: мы успевали на четвертый по счету самолет, на который пытались успеть, и вот, мы садились в самолет в Лос-Анджелесе, и я загружался еще до того, как самолет отрывался от земли. Скажем, мы ехали в Мемфис - когда мы подлетали к Мемфису, я уже нюхал что-нибудь у себя на столе и курил что-нибудь в косяке. Мы прилетали в Мемфис, во всех газетах была моя фотография с заголовком: «Полиция нравов будет наблюдать за сегодняшним концертом».

Мы приезжали в отель, я был жутко на взводе, так что закидывался ежедневной дозой и покупал двенадцать стаканов колы и молока, потому что я нервничал, но пить любил только детские напитки.

Так что к моменту, когда мы ехали выступать, от меня уже мало что оставалось.

Уэйн Крамер: Я был так себе преступником. Федералы прицепили ко мне информатора - федерального информатора, который был вором в дурь-доме.

Его поймали за какую-то хуйню, а он не хотел назад в тюрьму, так что он познакомил меня с этими итальянскими гориллами, у которых были роскошные тачки и немереные пачки денег. Конечно, это были наркоагенты, и я в конце концов продал им пару фунтов кокаина.

Моя криминальная карьера закончилась, когда я толкнул им одиннадцать унций 89-процентного кокаина. Это был охуительно классный кокс.

Я работал с ними восемь месяцев, и два моих партнера уверяли меня, что они крутые: «Слушай, посмотри, чувак, они крутые, мы с ними торгуем, они крутые, давай встретимся на твоей квартире…»

И вот пришли два агента, и мой партнер пришел с образцом, они попробовали его и сказали: «Отлично». Тогда партнер ушел и вернулся с одиннадцатью унциями.

Тут один агент сказал: «Ладно, я спущусь в машину за деньгами».

Я сказал: «Хорошо». Он спустился в машину и вернулся с портфелем. Я жил в квартире на втором этаже в доме с длинными пролетами. Я смотрел вниз - он оставил за собой дверь открытой. Я в упор не видел очевидного, и думал: мол, ладно, он хочет быстро свалить, когда все закончится.

Но когда пришла пора открывать портфель, они не могли его открыть. Я смотрел, как эти двое спорят друг с другом: «Дай мне портфель, дай мне портфель!» И «Я возьму, я возьму!»

Я сказал: «Что за хуйня? Они, блядь, дерутся из-за портфеля?»

Потом неожиданно я услышал слоновий топот и крик: «Ни с места, полиция! Будем стрелять!»

Я посмотрел и увидел, как они бегут вверх по лестнице, с выпученными глазами, в бронежилетах и с пушками наголо. Я повернулся, а мои ребята - Тони и Джой - оба с огромными ебаными девятимиллиметровыми пистолетами, и один ствол точняк у моего лба.

Я подумал, это ограбление. Я решил, что тут-то меня и шлепнут. Потом я понял, что это полиция, и подумал: уфф, пронесло. Потом я подумал: блин, не хочется, чтобы меня тут случайно подстрелили, ведь я не с той стороны от девятимиллиметрового. Я подумал: твою мать, штука большая,

0

37

Они все вбежали с криками и воплями - представляешь? - прямо как это показывают по телеку.

Уже в суде судья сказал: «Я бы больше уважал тебя, если бы ты достал пистолет и убил человека, но нет, ты убиваешь граждан долго и медленно, продавая им тяжелые наркотики - кокаин и героин».

Я сказал адвокату: «Слышь, никакого героина не было». Он сказал: «Тсс, тсс, сиди тихо, Уэйн».

Судья говорил: «Меня не волнуют все эти письма с рекомендациями от людей из музыкального бизнеса. Меня волнует, только то, что у тебя в квартире нашли одиннадцать унций кокаина. Для города Детройт ты являешься крупным накроторговцем и угрозой обществу. Я считаю, мы имеем право защищаться от таких людей».

Дело было плохо.

Потом судья сказал: «Мы решили дать шанс вашей молодой жизни, мы говорили о трех годах максимального срока, и мы даем вам все три».

Я подумал: три, класс, отлично, без проблем, три года. Тут клерк сказал: «О, тут опечатка - мистер Крамер говорил о пяти годах максимум».

Судья сказал: «Правда? Ладно, знаете, что я сделаю, мистер Крамер? Мы поделим разницу пополам. Четыре». Бам!

Игги Поп: Последний концерт Игги и Stooges был в Мичиганском дворце, и туда пришли байкеры. Знаешь, за вечер до него мы поехали в Детройт и отыграли маленький концерт, такой, чтобы поддержать основной концерт, ну, и заодно срубить денежку на оплату отеля. И тут один чувак стал швырять в меня яйца.

На мне была балетная пачка и третья струна, все дела, и меня уже все задрало. Там была точка сбора байкеров, прикинь? В конце концов я остановил все и сказал: «Все, блин, вызываю пиздюка на дуэль! Все вон отсюда!»

Все ушли, остался только этот придурок, ростом под метр восемьдесят, и весом хорошо за сто килограммов, в байкерской перчатке с характерными шипами, которая доходила ему до локтя.

Так он и стоял в этой перчатке, с яйцами в другой руке и ржал.

Я сказал: «Ты чего, охуел? Сейчас мы с тобой разберемся». Я положил микрофон и пошел на него. На мне были маленькие балетные тапочки, а он приближался, как паровоз: «Чух-чух-чух-чух… Тыдыщ!»

Он меня отделал. Но он не смог меня вырубить, и это было странно. Я все вставал и вставал, но так и не смог его ударить. В какой-то момент крови стало слишком много даже для него, он остановился и сказал: «Ладно, ты крутой».

Я себя чувствовал совсем не крутым.

Рон Эштон: Конечно, Игги не было особенно больно. Ему вообще трудно причинить боль. Может, он вообще заколдованный. Я видел, как он пропахал целый лестничный пролет, и все решили, мол, хана чуваку.

Он даже не поранился, он просто поднялся и куда-то побрел.

Когда огромный байкер в шипованной перчатке загасил Игги, он вернулся на сцену и сказал: «Хватит играть!»

Игги Поп: Мы вернулись и сыграли «Louie Louie». Если больше ничего не канает, давай «Louie Louie», правильно? Это то, что усваиваешь за пять лет игры в студенческой группе. Играй «Louie Louie» - это выход в любой ситуации.

Приехали копы, мы быстро доиграли «Louie Louie» и я потихоньку смылся оттуда. Я отправился к девчонке, с которой тогда гулял, в самый обычный дом в пригороде. У меня не было с собой никакой одежды, одна моя балетная пачка. Ее мама с утра офигела - представь, мужик в пачке, в балетках: «Привет!»

Через два дня мы играла в Детройте еще один концерт, и я навел справки о чуваке, который меня отмудохал: оказалось, это было его посвящение в банду «Скорпионы» - закидать яйцами Игги!

Так что я пошел на радио и сказал: «“Скорпионы” прислали этого мудака, чтобы забросать меня яйцами, так что я заявляю: посмотрим, “Скорпионы”, мужики вы или бабы! Выходите драться со Stooges!»

На следующий вечер ВСЕ «Скорпионы» пришли на концерт в Мичиганском дворце. Но за нами стояла наша банда мотоциклистов, «Дети Бога», и они вышли на сцену с нами. Люди с самого начала бросали в нас всякую фигню - фотики, компакты, дорогие шмотки, до фига трусов - потом в ход пошли пивные и винные бутылки, овощи, всякое такое. Но у меня за сценой тоже был целый арсенал и куча бросальщиков, так что они вышли на сцену и стали бросать все обратно.

Скотт Эштон: Я сказал Игги: «Не вставай передо мной!» Потому что все метили в него. В меня ничего не попало, потому что передо мной были тарелки. У меня были две тарелки, так что я смотрел поверх них, что там в нас кидают - и если видел, как сверху, из света ламп, что-то летит в меня, падал на пол, и удар приходился в тарелки.

Игги Поп: Потом пошли бутылки, фотики, камни, ножи, пояса, ботинки. Они сыпались градом, и это все осталось на пленке. Я выглянул и сказал: «Ладно, представьте, вы заплатили по пять баксов, а я уезжаю из города с десятью штуками, ТАК ЧТО ПОШЛИ ВЫ НА ХУЙ!»

Что угодно, лишь бы их достать. Это был мой алкогольный тур. Водка. И я думал, что это будет последний концерт Stooges, ну, может, я не мог сказать наверняка, так вот. Дума я не садился за тетрадку: «Дорогой Дневник…» Не тот я человек, ха-ха-ха!

Рон Эштон: Игги и Джеймс Уильямсон поехали в Лос-Анджелес, а я приехал туда позже. Я жил в том же доме, что и Джеймс, в вонючем старом клоповнике около «Хиатт Хауса». Игги позвонил через неделю и сказал: «Все кончено, я ухожу, я психически вымотался, физически вымотался, и кроме того, Джеймс добил меня контрактом - дурацкой пачкой бумаги с кучей дурацких условий».

Игги рассказал про одно из них: «Только Игги и Джеймс могут писать песни». И сказал: «Я его не подпишу, так что все, приехали».

Пиздец, я сидел в Лос-Анджелесе без денег на обратный билет в Детройт.

Игги Поп: Последние несколько лет жизни Stooges Джеймс стоял рядом с нами, но он потерял уважение ко мне и веру в будущее группы и решил пробиваться в коммерческую индустрию Америки.

И потихоньку Джеймс начал прибирать к рукам мою группу - вплоть до того, что все помощники были его людьми, и Скотт Торстон, музыкант на подхвате, был его другом, и т.д., и т.п. Он пытался закрутить все дело вокруг себя. По сути началась война, и тогда я ушел. Я не собирался работать на него - такие дела.

Рон Эштон: Когда Stooges развалились, я собрал новую группу, New Order, с Джимми Реккой, Дэннисом Томпсоном из МС5 и Дэйвом Гилбертом. Когда я играл в New Order, Patty Smith Group приехала из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, чтобы отыграть на «Виски-дискотеке». У нашей новой группы не было денег, но мы хотели их поприветствовать. Они же в первый раз играли на «Виски-дискотеке», поэтому мы купили дюжину роз, пиздец, баксов шестьдесят. И двухлитровую бутылку хорошего шампанского. На этом все деньги, отложенные на хавку, и закончились.

Во время концерта мы подарили им розы и шампанское, но Патти никак не отреагировала. Даже Ленни Кай был как не родной. Позже Джеймс Уильямсон пришел ко мне домой и сказал: «А, Патти и Ленни там, внизу, у меня дома, пошли?»

Я сказал: «Не вопрос». Но мне хотелось пригласить всех ребят из New Order, а Джеймс сказал: «Нет, только ты».

Я как раз красил квартиру, так что на мне были отстойные мешковатые штаны и майка, и когда я вошел, мне стало не по себе. Типа: «Боже, мы сделали им подарок, а им все равно!»

Патти говенно повела себя со мной. Они с Игги почему-то прикалывались и издевались надо мной. Крайне неприятная ситуация. Так что я сказал: «Идите на хуй», - и ушел.

Дэннис Томпсон: Джеймс выглядел как джанковый дьявол - костистый и кожистый. Мы называли его Череп.

Честно, мы с Роном написали песенку про него и его подругу. Эвита была симпатичной и милой, но с нами они обращались по-свински. Потому что мы питались бобами. Мы были нищие, абсолютно нищие, абсолютно безмазово нищие.

Рон Эштон: New Order записали кучу материала, я вернулся в Детройт и показал записи Дэйву Александеру. Вечером, перед моим отъездом, мы закинулись, и Дэйв сказал: «Давай я провожу тебя в аэропорт?»

Это было странно, обычно я не люблю, когда меня провожают. Мы пошли, и когда приехали, он сказал: «Не против, если я зайду внутрь с тобой?» Я никогда никому не разрешал провожать меня внутрь. Мы зашли, и он дошел со мной до билетной кассы, но к стойке не пошел, и сказал: «Может, я в последний раз тебя вижу».

Я начал: «Да ладно тебе, херня, не может быть», но почему он так сказал?

Через неделю я сидел у себя на хате, без гроша в кармане, без телефона, и в дверь вошли Джеймс Уильямсон с Игги. Наши дороги уже разошлись, так что я удивился. А тут Игги говорит: «Сандер умер, но мне параллельно, мы с ним все равно не дружили».

Я сказал: «А?» Им пришлось повторить мне трижды. Вот что меня всегда бесило в Игги: он сказал: «Сандер умер, но мне параллельно, мы с ним все равно не дружили».

Я сказал: «Вот как».

Меня это так ошеломило, что я ничего не сказал, только спросил у Джеймса: «Можно от тебя позвонить?» Джеймс дал мне ключи от квартиры, я пошел туда и позвонил домой выяснить, что же там случилось. Мы поговорили со Скотти, он рассказал, что Дэйв лег в больницу из-за проблем с пожелудочной железой и в итоге умер от пневмонии и что все случилось очень быстро.

Скотт Эштон: Потом с Игги случился нервный срыв. Он шел по улице и неожиданно упал в обморок. Все из-за громадного количества наркотиков - знаешь, нельзя одновременно принимать кислоту и квалюйд, не катит.

Игги Поп: Мне просто хотелось забыть все, что было раньше. Мне было плохо, с головой было плохо. Я не мог заснуть, у меня была повреждена спина после того, как я упал с трехметровой сцены, и у меня постоянно что-то болело. Мне приходилось вгонять себя в ступор, чтобы хоть как-то с этим жить.

Рон Эштон: Однажды мой брат сидел на подоконнике в очень старой квартире - у огромного двустворчатого окна на пятом этаже - и я сказал ему: «Эй, не сиди там, ты удолбан, чувак». Я сидел напротив него в кресле и гундел: «Не сиди там, чувак. Не опирайся на эти окна…»

Он облокотился на окно - и ВЫПАЛ. Я пулей вылетел из кресла, схватил его за ноги, и он повис в окне. Я подумал, что надо этого уебка на хуй убирать отсюда.

И я сказал: «Все, начальник, ты едешь домой». Позвонил маме и сказал: «Пришли ему билет. Ему надо отсюда сваливать».

Игги Поп: Я лег в больницу, потому что пошел настолько вразнос, что понял - мне не станет лучше, пока я не окажусь там, где можно только есть и спать, и мне в руки не попадет ничего. И у меня была медицинская карточка, «голубой крест».

В больнице я сказал интерну: «Я давно подсел на очень тяжелые наркотики. Я сумел с них слезть, но теперь я идиот, пьющий таблетки и пускающий слюни. Можете мне помочь? Можете запереть меня там, где никто из моих так называемых друзей до меня не доберется?»

Скотт Эштон: Когда группа развалилась, я вернулся в Анн-Арбор и залег на дно, так сказать, зализывая раны. Я пытался слезть, это заняло два долгих года. Словно начинаешь жизнь сначала. Трудно объяснить, но это правда страшно. Мне было очень плохо.

Однажды, я всего полгода как слез, по телеку показывали шоу «Мисс Черная Америка», и одна из участниц отыгрывала нарка в ломке. Помню, мама сказала: «Через это ты прошел, Скотти?»

Я даже не смог ответить: «Мама, если бы ты только знала…»

Уэйн Крамер: Когда я сидел в тюрьме, один из моих товарищей принес мне подшивку журнала Biilboard. Я начал читать о Ramones - для меня они все выглядели, как Фред «Соник» Смит - оказалось, что их менеджером был Дэнни Филдс. Так что во всех статьях говорилось, что эти группы идут по стопам МС5, а там, где я сидел, слово «панк» звучало паршиво. Так что я смыл все статьи в толчок, потому что в тюрьме панк - это тот, кому дают по соплям и делают женщиной. Представь: «Я хочу сделать тебя своим панком» - за такие базары и убить могут.

Часть четвертая

Не стоило открывать эту дверь

1976-1977

Глава 25

Блицкриг боп

Ди Ди Рамон: Первый альбом Ramones записали за пару дней. Мы сделали несколько других записей и демок с Крейгом Леоном и Марти Тау, только получилась полная фигня. Потому что по дороге домой из студии мы обдолбались вусмерть - ехали через лес, заблудились и постоянно видели куски людей вдоль дороги. Руки, головы... Причем этот глюк словили все. После такой веселухи мы были счастливы, что  вернулись в Нью-Йорк. И решили делать альбом в студии, в той, которая в мюзик-холле «Радиосити».

Артуро Вега: Когда мы писали первый альбом в мюзик-холле «Радиосити», я уже знал там все ходы и выходы, потому что таскал туда фильмы, когда работал курьером. Я знал все хитрые коридоры и лестницы; это было потрясно - разгуливать одному по мостику над сценой.

Тогда я часто пробирался в гримерку Rockettes - ну вы знаете этих танцоров - и крал их костюмы. Надыбал там классные штаны из золотой парчи, шапочку, еще какие-то клевые шмотки. Это было здорово.

Мне казалось, что Ramones зависнут в студии надолго, но через три дня они сказали: «Мы закончили».

Это прозвучало как: «Ну, как два пальца об забор вытереть».

Джоуи Рамон: Мы сделали альбом за неделю и потратили всего семь тысяч четыреста долларов - все просто обалдели. В то время люди не слишком парились на тему денег. Вокруг было столько бабла! Деньги крутились вокруг, и их тратили на что попало. С ними не было тогда так напряжно - были альбомы, которые влетали в полмиллиона долларов, а писались два-три года, как было, например, с Fleetwood Mac. Сделать альбом за неделю и потратить на него семь тысяч четыреста долларов было нереально, причем этот альбом действительно изменил мир. Этот альбом дал первый толчок панк-року, вообще ввел в игру новую тему - так же, как и нас самих.

Ди Ди Рамон: Когда мы в первый раз выбрались из города с группой, то мы отправились в какое-то ужасное место в Новой Англии. Это было побережье океана и стремный, воняющий пивом большой зал под названием «Фроликс». Этим утром я не смог вырубить и чувствовал себя паршиво. Была зима, было холодно, а после концерта пришлось возвращаться в этот поганый отель.

Как же было хреново. Я побывал во многих клоповниках, но этот отель… Мне было откровенно плохо. Началась ломка. И я взял одеяло, сунул край в раковину и пустил воду. Потом сел под одеяло, под раковину, и пытался представить, что сижу под водопадом, просто чтобы забыть, где я и что со мной происходит. Мы так хотели убраться оттуда, но нам пришлось остаться там еще на три дня. На третий день я чувствовал себя кошмарно, та ночь была самой холодной в моей жизни. Когда мы доиграли до конца, какой-то полицейский подошел, вынул пистолет и заявил: «Эй, парни, давайте играйте дальше!»

На следующее утро мы позвонили Дэнни Филдсу и сказали: «Дэнни, мы больше никогда не будем ездить на концерты!» Он сказал: «Хорошо, вы сыграете там-то сегодня вечером и там-то завтра ночью…»

Дэнни Филдс: Линда Стейн, жена Сеймура Стейна, второго менеджера Ramones, имела очень интернациональный склад мышления. Она была, так сказать, загипнотизирована коммерческими перспективами Ramones на европейскам рынке.

С самого начала она правильно почувствовала, что у нас есть неплохой шанс найти себе место в Соединенном Королевстве. И мы тем упорнее пытались туда выбраться, чем больше нам казалось, что мы не уедем дальше Нью-Джерси через реку.

Первый концерт Ramones в Англии был 4 июля 1976 года, на двухсотлетие Независимости, что, по-моему, было метафорично, так сказать, две сотни лет нашей свободы от Великобритании - и вот мы принесли им подарок, который должен был навсегда разрушить их мировосприятие.

Ди Ди Рамон: Когда мы приехали в Англию, все происходило невероятно быстро. Записывающая компания предоставила нам неограниченную оплату услуг в отеле, и я заказал столько виски, что через два дня они получили счет на семьсот долларов. Когда они его увидели, они сказали: «Мы думали, вы закажете несколько сэндвичей с сыром и кока-колу». Это было потрясно. Я почувствовал себя большой рок-звездой. Наверно, именно к этому я и стремился.

Микки Ли: Кажется, все были немного на взводе, ведь мы впервые уехали так далеко от родного района, в Лондон. Все мы, и Ramones, и менеджеры, шли пешком по аллее в сторону задней двери, ведущей за кулисы Раундхауса. На аллее, как взвод солдат рок-фронта, стояла группа Clash.

На них были надеты черные косухи, они пытались выглядеть охуенно круто, и мы даже слегка струхнули. Томми зарядился валиумом, у него тряслись руки, потому что он охуенно пересрал. Ну а когда мы подошли к двери, они сказали: «Мы типа Clash. Мы будем круче всех».

Они не сказали: «Привет, нам нравятся ваши записи!» То, что они сказали, это была акция. Они были активными панками, потому что именно так понимали нью-йоркский панк - крутые акции.

Артуро Вега: Все лондонские группы торчали на аллее, пытаясь попасть в Раундхаус, чтобы увидеть Ramones. Джонни Роттен попросил у меня разрешения пройти за кулисы и познакомиться с ребятами.

Он спросил меня: «А если я им не понравлюсь, они меня не побьют?» Он думал, что Ramones настоящие отморозки, ха-ха-ха!

Ди Ди Рамон: В качестве маленькой шутки Ramones всегда добавляли чуток мочи то, чем угощали гостей. Когда Джонни Роттен пришел в Раундхаус поглядеть на Ramones, он спросил у Монти, можно ли зайти за кулисы с нами поздороваться. Джонни Рамон согласился и во время встречи вел себя с Джонни Роттеном очень дружелюбно. Он взял его за руку, похлопал по спине и предложил выпить пива. Ха-ха-ха!

Джонни Роттен взял пиво и выпил его залпом. Мы все задержали дыхание. Он выпил пиво и ушел.

Дэнни Филдс: Мик Джонс и Пол Симонон из группы Clash были там. Пол тупо втыкал на белые носки, они были ужасно грязными, и я подумал: «Слушай, а прикольно». Я балдел от Пола, потому что мне нравились его носки. Это были по-настоящему грязные тонкие белые носки. По рисунку грязи можно было изучать ботинки Пола.

После того, как Пол сошелся с Патти Смит, он изменился. У нее был хороший вкус на ребят. Тогда Пол и Мик еще не были Clash, они только собирали группу. Они боялись играть, пока не увидели Ramones. Пол и Мик сказали Ramones: «Теперь когда мы увидели вас, мы тоже соберем группу».

Ramones ответили им: «Надо просто играть, ребята. Знаете что, выбирайтесь из подвала и играйте. Это то, что сделали мы».

Собственно, Ramones сказали им то, что они говорили всем, кому ни попадя: «Вы не обязаны становиться лучше, просто выступайте и играйте, как сможете. Не ждите, пока вы станете лучше. Как вы узнаете, что уже достаточно хороши? Просто выходите и пойте».

Это то, что Ramones взяли от New York Dolls, знаете, как раз: «Чего мы ждем?» Для меня это важная часть того, что группы передают друг другу из рук в руки.

Ди Ди Рамон: Сид Вишес ходил за мной хвостом. Это было еще до того, как он попал в Sex Pistols. Паренек был приятный и недалекий. Я все время за ним наблюдал. Полный атас был как-то ночью, когда мы собрали большую тусовку. Шло лето, в Лондоне стояла ужасная духота. Дело было в одном местечке, где все тогда тусовались и которое называется «Сельская кузина» или «Сельский клуб». Подавали вино и пиво, и все ужрались. Блевотина была по всему туалету - в раковине, в толчках, на полу. Это было и правда мерзко.

Кто-то спросил: «Ди Ди, тебе надо чего-нибудь?»

Я сказал: «Да, неплохо бы спида».

Через мгновение у меня в руке была огромная доза спида. Я немедленно нюхнул порошок, и меня тут же накрыло. Потом я встретил Сида и он спросил: «У тебя есть забалдеть?» Я ответил: «Да, есть доза спида». Тогда Сид вытащил походную аптечку и заложил целую кучу спида в шприц, надел иглу и прямо в туалете, среди всей этой блевотины и мочи, ширнулся. Он ничего не кипятил. Просто потряс шприц, воткнул иглу в руку и загрузился. Я тупо смотрел на него. К тому времени я уже на всякое насмотрелся. Он поднял на меня обалдевшие глаза и спросил: «Парень, где ты раздобыл эту дурь?»

Легс Макнил: Я сидел у Артуро на Второй стрит и ждал возвращения Джоуи Рамона из Англии. Когда он уезжал, я сказал: «На фига тебе Англия? Оставайся дома. Англия - отстой».

Сам я никогда в Англии не был. Вообще никуда не ездил. Только на Бауэри. Еще одно лето на Бауэри. Так вот, я сидел у Артуро на Второй стрит и ждал возвращения Джоуи Рамона из Англии. Долго ждать не пришлось, они уезжали только на праздники четвертого июля. Когда Джоуи вернулся, по его глазам можно было догадаться, что там что-то произошло. Джоуи повторял снова и снова: «Легс, ты не поверишь! Ты не поверишь! Им понравилось!»

Я не мог просечь, о чем он говорит, потому что в то время панк еще был просто журналом, Ramones, Ричард Хелл, Джонни Фандерс, Патти Смит и Dictators. В «CBGB» тусовались всего человек сто, причем половина из них не была панками, они пришли из мира искусства, их привел на Бауэри скулеж яппи Дэвида Бирна. Dictators жили в Бронксе и редко оттуда высовывались. И похоже, все, кроме меня и Джоуи, были джанки. Так что панк был вроде нашей внутренней шуткой, и ему на роду было написано таковой и остаться.

Когда Джоуи сказал мне, что представление в Раундхаусе прошло на ура, я подумал: «Здорово, я рад, но на фига нам Англия? В смысле, когда же нас полюбит Америка?»

Чита Краум: Когда Ramones выступали в Кливленде первый раз, мы сняли их, таскали им записи и дурь. Потом, когда они уезжали домой, мы их провожали. Им нужно было найти выезд на хайвей, и мы со Стивом Бейтосом в другой машине показывали им дорогу.

В тот раз Стив взобрался на крышу машины. Мы гнали 80 миль в час, и Стив выбрался из окна на крышу машины и показал «Рамонам» голую жопу. Стив вел машину, и когда он вылез из окна, мне пришлось держать руль.

Джеймс Слаймен: Когда Стив жил в Кливленде, он так развлекался каждую ночь. Мы напивались, Стив снимал штаны, а потом, не отпуская руля, забирался на ветровое стекло машины и показывал всем голую задницу. Это была его любимая фишка. Его член прижимался к ветровому стеклу, зато задница вылезала наружу для всеобщего обозрения.

Чита Краум: Когда Джоуи Рамон вернулся из Нью-Йорка, он поговорил о нас с Хилли и договорился о прослушивании вечером в понедельник в «CBGB». Dead Boys до этого момента не существовали - мы собрали группу уже после того, как Джоуи Рамон договорился о прослушивании.

Dead Boys были вместе всего неделю. Перед этим у нас была группа под  названием Frankenstein, но она распалась. Мы просто гоняли балду по стенам, в основном из-за того, что не могли договориться о концерте. Стив повторял: «Слушайте, в Нью-Йорке делают то же, что делаем мы. Там полно таких, как мы. Мы туда впишемся».

Потом Стив договорился с Джоуи, и тот помог нам устроить концерт. Тогда Стив позвонил нам и сказал, чтобы мы встретили его в аэропорту. Когда мы пришли в бар в аэропорту, никто не знал, что пригласили других, потому что мы передрались друг с другом. Когда мы собрались, Стив произнес речь.

Он сказал: «Парни, вы хотите добиться успеха? Мы тоже. Значит так, если мы останемся в Кливленде, у нас будет крыша над головой. НО! Если мы двинем в Нью-Йорк, у нас будет шанс».

Мы ответили: «Понятно. Вот, блин, какая хуйня!»

Легс Макнил: Джоуи Рамон неофициально поселил к себе Dead Boys, пока они были здесь, так что мы с Джоуи зависали с ними, и они нам нравились. Ходил слушок, что это Стив подавал Игги арахисовое масло во время знаменитого концерта Stooges, когда Игги разгуливал по рукам зрителей. Мы не могли выяснить, правда это или нет, в любом случае, телега была отличная.

Стив был прожженным фанатом Игги, это было ясно, стоило посмотреть, как он подражает Игги на сцене. Однако у него были потрясные песни, так что мы не загонялись. Да и Игги к тому моменту уже сошел со сцены.

Dead Boys были ребята что надо, они были на нас похожи, и в благодарность за наше гостеприимство Стив одарил нас обалденным Крестом нацистской матери в знак того, что мы признаны почетными Dead Boys. Мы с Джоуи только посмеялись: «Классно! Нацистские побрякушки - это наша любимая фишка!»

Ramones в своей песне «Today Your Love/Tomorrow the World» пели, что они нацисты, но они не были нацистами. Понимаете, культура семидесятых строилась на принципе «будь хорошим». Ты был обязан быть хорошим. Не случайно символом семидесятых стали улыбающиеся лица. Поэтому, когда Ramones пели, что они наци, на самом деле они хотели сказать: «Мы отказываемся быть хорошими».

Хотя Джоуи сам был евреем, подарок его не обидел. Нам вообще казалось, что свастики Dead Boys были полным отстоем. А все из-за того, что Артуро Вега, тот парень, хозяин чердака, где обитали Ramones, был художником и рисовал только разноцветные яркие свастики.

Чердак Ramones был весь размалеван кислотными свастиками. Так что по сравнению со свастиками Артуро Крест нацистской матери, подаренный Dead Boys, не впечатлял.

Артуро Вега: Чем больше я прикалывался рисовать свастики, чем больше я о них думал, тем сильнее они мне нравились и тем яснее я понимал их силу. И тем больше я воспринимал рисование свастик как искусство. Яркий флюоресцирующий цвет кажется не слишком естественным, хотя этот цвет существует в природе - некоторые рыбы и птицы имеют флюоресцирующую окраску - но для меня этот цвет является олицетворением человеческого безумия. Если вы все время будете смотреть на флюоресцирующие цвета, вы ослепнете, они по-настоящему убивают ваше зрение, поэтому такой цвет сам по себе - достаточно радикальная штука. Потом, если вы смешаете нацизм с флюоресцирующим цветом, вы получите высшую степень человеческого безумия.

Я всегда верил, что ЕДИНСТВЕННЫЙ способ победить дьявола - это заняться с ним любовью. В моем любимом сне я встречаю дьявола. Я обнажен, появляется дьявол изумительного голубого цвета. Он выглядит как манекен, как робот. На нем, естественно, нет одежды и весь он голубой и сверкающий. Я снова и снова слышу голоса, которые говорят: «Это он! Это он!» И я отвечаю: «Хорошо».

Он подходит ко мне, и я смотрю на него, он немного худее меня, не сильно худее, но все же слегка худее, и я говорю: «Ты мне нравишься». И он отвечает: «Ты мне тоже нравишься».

Но затем он начинает меня бить, БАЦ-БАЦ-БАЦ, я падаю на пол, но внезапно он превращается в маленького ребенка, ребенка нескольких месяцев от роду, и потом я ебу его, ха-ха-ха! И пока я ебу его, он машет ручками, шевелит ими, как беспомощное дитя.

Поэтому я всегда верил: чтобы победить дьявола, вы должны заняться с ним любовью. Вы должны это понять.

Кроме того, мне интересна реакция людей на художественное изображение свастики: некоторые звереют. По-моему, изображение свастики является чувствительным детектором нацизма. Оно выявляет в тебе нациста, если ты скрытый фашист, а люди, которые чувствуют себя задетыми,- это люди, которые что-то скрывают. Люди, занимающие оборонительную позицию - это скрытые фашисты. Вот за что я люблю изображение свастики - оно раскрывает твою душу.

Дэнни Филдс: Я написал статью в журнале High Times, чтобы выразить удивление по поводу запрета на слово «наци» в популярной музыке, при том что на полках магазинов невозможно найти книгу без свастики на обложке. Такая ситуация меня до сих пор забавляет. Я считал, что тексты у Ramones прикольные. Думаю, Ди Ди не говорил о расовом уничтожении, все это скорее имело иной смысл, знаете, типа: «Когда дверь в спальню закрывается, я становлюсь нацистом».

Ди Ди вырос в Германии. Его воображение было захвачено окружающим миром. Он был похож на маленького ребенка, говорящего плохие слова, чтобы проверить, придется ли ему потом мыть рот с мылом.

Ди Ди Рамон: Я вырос в Германии, мы переезжали из одного дерьмового города в другой. Я жил в Бад-Тёльц, в Баварии, недалеко от гитлеровского Орлиного гнезда. Я жил в Мюнхене, потом мы переехали в Пирмазенс, маленький городок на французской границе. Немецкая сторона Пирмазенса называлась линией Зигфрида, французская сторона - линией Мажино. Во время Первой и Второй мировых войн обе враждующие стороны строили укрепления с «драконьими зубами», тяжелой артиллерией, бункерами и пулеметными гнездами. Я часто пробирался на окраину города и бродил среди старых бункеров и находил ржавые, но стреляющие автоматы, немецкие стальные шлемы, противогазы, штыки и ремни.

Все дети в моем районе собирали военные трофеи и торговали ими. У меня набралось так много, что я тоже стал ими торговать. Я был зачарован нацистскими символами. Мне нравилось находить их в каменных обломках Германии. Они были восхитительны. Они были просто красивы. Мои родители очень переживали из-за моего хобби. Однажды в одном магазинчике я нашел кое-что стоящее - меч Люфтваффе. Он был прекрасен. Я купил его за восемьдесят марок. Я знал, что могу оставить его себе или перепродать с хорошим наваром. Но когда я принес его домой, отец ужасно расстроился. Он сказал: «Ты представляешь, сколько наших ребят погибло из-за этого меча?»

И я подумал: «Мудак он, на что тут обижаться», - потому что своего мнения у него сроду не было.

Дэнни Филдс: Не было лозунгов: «Я - наци, и вы, евреи, готовьтесь!» Ничего подобного. Дело было не в политике, дело было в сексе. Я знаю, что сегодня не все понимают разницу, но это не было расистской угрозой. Я это видел лучше других, ведь мои родственники, хотя я их никогда не знал, были уничтожены нацистами за то, что они были евреями.

Никто не принимал смерть европейских евреев так серьезно, как я. Я не играл с этим, не думал, что это забавно. Но если вы хотите купить красивую черную кожаную куртку с символом «SS», как сделал Рон Эштон, почему бы и нет? У меня целый книжный шкаф заполнен книгами о III Рейхе - разве это делает меня нацистом? Я люблю читать об этом, это - одно из моих хобби. Если вы спросите меня, о каких трех исторических личностях я хотел бы узнать больше, я назову двоих - Микеланджело и Генриха Гимлера. Я хотел бы узнать, что двигало Гимлером. Как фермер-птицевод в конце концов дошел до убийства шести миллионов людей моей национальности? Это за пределами моего понимания.

Но я не обвиняю и не проклинаю людей за любовь к этому стилю. Правда, если я замечал, что человек согласен с идеями наци, я тут же по возможности переставал с ним общаться.

Ди Ди Рамон: Моя мать часто рассказывала мне истории о войне. Она рассказывала, что бомбоубежища были переполнены и поэтому некоторые люди оставались снаружи, и когда после окончания воздушных налетов она выходила наружу, то видела их тела, трупы с кишками, висящими из открытых ртов. Сотрясение от взрывов бомб выдавливало из людей кишки наружу. Весь город горел. Иногда она упоминала тех родственников, которые раньше были наци: «Ах, твой дядя, он вернулся из России только через шесть лет после войны, пошел искупаться в воронке от бомбы и утонул». Я часто бродил в одиночестве, погружаясь в мир фантазий; порой, качаясь на качелях, я воображал себя боевым летчиком.

Айлин Полк: У Артуро была черная эсесовская форма, она была подвешена к потолку его чердака рядом с бальным платьем. Я почти уверена, что Ди Ди и Артуро надевали их, когда никого не было рядом. Почти наверняка так и было. Я не знаю кто надевал платье, а кто форму, но я почти уверена, они так одевались.

Филип Маркейд: Однажды ночью я был на вечеринке на чердаке у Артуро Вега. Мы все были совершенно обдолбанные, и я случайно оказался недалеко от Ди Ди и Артуро. Я слышал маленький, но потрясный отрывок их беседы. Клянусь богом, это правда. Ди Ди говорил Артуро: «Я перепробовал все наркотики, все-все, что можно сделать, я уже делал. В моей жизни было все. Я просто не знаю, чем заняться теперь».

Наступила тишина, и Артуро сказал: «Ты никогда не убивал человека».

Они поглядели друг на друга с выражением: «Хммм, а правда». Мне кажется, они раздумывали об этом около минуты. Ха-ха-ха!

Айлин Полк: Ди Ди блестяще манипулировал людьми. Но когда доходило до обычной, повседневной беседы, он казался придурком и, как мне кажется, нарочно вел себя так. Он так делал, чтобы взрослые и полиция не приставали к нему. К примеру, когда однажды мы шли на чердак к Ramones и кто-то начал подниматься позади нас, Ди Ди открыл выкидной нож.

Оказался это его домовладелец. Он подошел к нам сзади, когда мы поворачивали ключ в двери. Ди Ди был всегда на взводе, как будто ожидал нападения из-за любого угла. Но когда он увидел, что это домовладелец, Ди Ди сказал: «Ааа, вау, мужик, извини». И он вел себя как совершенный идиот. А домохозяин ответил: «Все в порядке, Ди Ди, все в порядке».

Думаю, Ди Ди всегда высматривал, не приближается ли какая-нибудь угроза. Может, он даже с нетерпением ждал неприятностей. Есть люди, которые постоянно говорят о борьбе и насилии, и ты так до конца и не знаешь, хотят ли они, чтобы все это произошло в действительности.

Чита Краум: Во время одного из наших первых концертов Ди Ди Рамон подарил Стиву тот самый нож 007. Вы помните нож марки 007? С коричневой деревянной рукояткой, его длина в открытом виде составляла четырнадцать дюймов, а ширина лезвия - около дюйма. Он открывался сбоку. Это была не выкидушка, но лезвие здорово выбрасывалось. Хороший нож, такие до сих пор производят.

И вот Ди Ди бросил этот нож 007 Стиву прямо на сцене, во время нашего второго концерта в «CBGB». Подарок от Ди Ди - это было серьезно. Он был похож на собственный нож Ди Ди, понимаете, что это значит? Наверно, это был способ Ди Ди показать, что Dead Boys ему нравятся, знаешь такое: «Держи…» Это был подарок от души, и это было важно для Стива.

Джеймс Слаймен: Когда Dead Boys во второй раз играли в «CBGB», Хилли Кристал подписал с ними договор и стал их менеджером. Я даже удивился. Они были группой, которая в Кливленде называлась Frankensteins и которую я так и не пошел смотреть, потому что, если честно, я никогда не принимал музыку Стива всерьез.

После их первого шоу вокруг поднялся большой шум. Потом они подписали договор с Сэром, вокруг чего опять много шумели, а через месяц они уже сидели в студии и писали первый альбом.

Все Dead Boys по жизни были нищими, поэтому они неожиданно оказались по уши в деньгах. Они просто с этим не справились. Слишком большой успех, который пришел слишком рано.

Джиния Рейвен: Хилли позвонил мне и сказал: «Я хочу, чтобы ты послушала эту панк-группу. Они очаровательны».

Я пришла посмотреть Dead Boys, и они сыграли «Caught with the Meat in Your Mouth» - «Ты пойман с куском мяса в зубах». Я спросила: «Хилли, это - очаровательно?»

Но Хилли был прав. Он был прав. Их музыкальный разъебон заставил меня истерически хохотать. Я послушала их и сказала: «Хилли, я буду продюсировать их, но я не хочу светиться».

Dead Boys обалдели от того, что я беру их в «Электрик Леди Студиос», где писались Джими Хендрикс и Патти Смит. Когда в первый день они вошли, я обернулась и увидела эти ебаные свастики. Свастики на всем и вся.

Мои родители сидели в концлагере. Я родилась в Польше в самой середине Второй мировой войны. Из-за нацистов у меня нет семьи. Вспоминаю, как кусала свою мать, потому что когда мы бежали из Польши, она зажимала мне рот рукой, чтобы я не выдала нас каким-нибудь звуком. Это было ужасно, ужасно. Я все еще не оправилась от этого ДЕРЬМА, понимаете?

Так что я повернулась к Джонни Блитцу, барабанщику, и сказала: «СНИМАЙТЕ С СЕБЯ ЭТУ ПОЕБЕНЬ».

Он проворчал: «Я даже не знаю, что эти штуки, собственно, означают».

Я сказала: «СНИМАЙТЕ С СЕБЯ ЭТУ ПОЕБЕНЬ - И Я РАССКАЖУ ВАМ, ЧТО ОНИ ОЗНАЧАЮТ. Они означают человеческую расу, которая была почти полностью уничтожена. Они означают, что ваш менеджер - еврей. Владелец этой студии - еврей. Я - еврейка, и я ваш продюсер, и я могу потерять тормоза ОХУЕННО ЛЕГКО!»

Они поснимали свастики. Конечно, я знала, что Dead Boys не были нацистами. Знала, что они были просто молодыми панками. Они хотели сделать что-нибудь, что было «плооохооо». Я могла их понять. Но только не свастики.

Я угостила их бейгелами

. Пиздец, они ни разу в жизни не пробовали бейгел. В Кливленде! Я сказала: «Что у вас там творится в этом Кливленде? Где вы были, в Дахау? Вы что, хотите сказать, что у вас там нету бейгелей?» Они вообще не врубались, что такое бейгел. «Я спрашиваю, ебать вас, из какого-такого Кливленда вы взялись? Немецкого Кливленда?»

Айлин Полк: Однажды ночью Стив Бейтос выбрил свастику у меня на лобке, а Джимми Зеро это дело сфотографировал. Они увидели меня в «CBGB» с хлыстом, и в конце концов я отправилась к ним домой. Стив сказал: «У меня есть потрясная идея!»

Это было прикольно. У них в комнате, на стене, висел нацистский флаг. Мы начали раздеваться, но слишком нажрались, чтобы как следует потрахаться. В любом случае, мне никогда не нравилось заниматься сексом с двумя парнями - я всегда чувствовала себя в меньшинстве. Вообще-то, мы со Стивом собирались остаться вдвоем, но потом Джимми Зеро тоже оказался в комнате, и я спросила: «Мне придется трахаться с твоим другом тоже?»

Стив ответил: «Нет, но, может, ты разрешишь нам выбрить на твоем лобке свастику?»

Мне всегда больше нравилось играть, чем работать сливным отверстием. Ну, Стив достал опасную бритву, достаточно стремную, и выбрил вполне приличную свастику. Потом он завернулся в нацистский флаг и пошел бегать вокруг «Челси».

Мы сказали себе: «Надо будить всех наших». Ну, вломились в их комнату: на нас был нацистский флаг, и мы были голые, и у нас был хлыст, и мы начали петь «Весна для Гитлера», и лупили ребят, пока они не проснулись. Это было весело.

Биби Бьюэл: Кто-то посоветовал мне сходить в «CBGB» посмотреть величайшую группу в мире - Dead Boys. Однажды ночью, когда они играли, я пошла туда. И когда вошла внутрь, первое, что я увидела, был Стив, дававший отсосать какой-то герле прямо на сцене. Первое, что я увидела.

Джиния Рейвен: Именно я подбила Стива дать отсосать прямо на сцене. Говорю вам, именно я устраивала себе и всем окружающим веселую жизнь. Той ночью я сказала одной официантке из «CBGB»: «Слушай, сходи и принеси взбитых сливок…»

Dead Boys должны были исполнить ту самую песню, «Ты пойман с куском мяса в зубах». Ну, я сказала официантке: «Когда они будут петь эту песню, ты намажешь взбитые сливки на его…»

Там всегда можно было подбить кого-нибудь на аферу. Я достаточно протусовалась в «CBGB». Хилли той ночью не было. Мне кажется, Джон Кейл был там, но я не помню точно, потому что мы все пили как сумасшедшие.

Значит, я сказала официантке, не помню, как ее звали, я сказала «Давай!», как будто я предлагала ей выпить вместе, ха-ха-ха! Я сказала: «Давай, иди нарой сбитых сливок. Потом, когда они будут петь песню, ты выйдешь на сцену, станешь на колени, расстегнешь Стиву штаны и намажешь сбитые сливки ему на хуй».

Она сказала: «Ой, ну, я не знаю…»

Я сказала: «ВПЕРЕД! ЧТО МЫ ТЕРЯЕМ?! ВПЕРЕД! ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ! ВПЕРЕД! В ЧЕМ ПРОБЛЕМА?! Я помогу. Я буду рядом. Я расстегну ему штаны».

Я вешала ей на уши тонны лапши, лишь бы она развелась.

Она сказала: «Правда?»

Я ответила: «РАЗДОБУДЬ ВЗБИТЫЕ СЛИВКИ!»

Ну, она пошла на улицу и купила сливки. Я сказала: «ДАВАЙ, ПОТРЯСИ ВЗБИТЫЕ СЛИВКИ КАК СЛЕДУЕТ! Чтобы они были как следует взбитыми!»

Ха! И вот, Dead Boys начали петь, а вы знаете, как Стив всегда хватался за свою промежность? Он всегда как-нибудь расстегивал ширинку, и его член был почти готов вывалиться наружу. Ну, я сказала: «Давай-давай - иди помоги». И я вытолкнула ее на сцену…

Биби Бьюэл: Не знаю, кто была та девушка, потому что не видела ничего, кроме ее затылка, но Стиву действительно отсосали прямо на сцене. А потом он повесился. После того, как ему отсосали, он перебросил свой ремень через трубу парового отопления и повесился на нем. Конечно, не по-настоящему.

Я подумала: вау, полный отстой. И ушла. Но я не могла перестать думать о Стиве. Я втыкала на фотки Стива и Dead Boys, как будто занималась всяким, и я не могла перестать думать о Стиве. Лиз Дерринджер часто спрашивала меня: «Чем он тебя так привлекает?» Я отвечала: «Я не знаю, это навязчивая идея, я не знаю, я просто люблю крыс, люблю ласок, я не знаю, почему он такой привлекательный, знаешь ли, он просто, такой какой есть». Но Лиз не врубалась. Она просто не могла себе этого представить.

Джиния Рейвен: Официантка не делала минет Стиву на сцене, потому что парень должен был еще петь. Я не хотела помешать ему. Поэтому я сказала: «Не делай этого пока». Бедный парень.

Джида Гэш: Однажды ночью я пришла в «CBGB». Я пришла туда прямо с работы. Мы, девушки, одевались по-особому из-за того, что работали топлесс-танцовщицами: нам приходилось носить шпильки, грим, парики, всякие штуки и еще перчатки, чтобы скрыть следы уколов.

Мы заканчивали рабочий день с сотнями тремя баксов в кармане, иногда и побольше - а что делать после работы? Идти в клуб. Ну, ты спрыгиваешь со сцены топлесс-бара, накидываешь что-нибудь, ну там, куртку, шарф, садишься в такси, и вот ты у «Макса» или в «CBGB».

Итак, однажды ночью после работы, я забрела в «CBGB» и там встретила Рокси, зависшую с Чита. В это время она начала встречаться с Джонни Рамоном, но здесь была с Чита Краумом и Стивом Бейтосом из Dead Boys. Я решила, что это круто, потому что Dead Boys становились популярными, о них шла слава как о жесткой группе.

Все Dead Boys были нищим белым отребьем, из семей нижнего среднего класса, из Янгстауна, в Огайо. Они выросли очень жестокими. Они росли в уличных бандах, они были совсем дикими. Это было больше, чем просто стиль, это был образ жизни. Итак, я вижу Рокси, совершенно пьяную и обдолбанную, вижу ее руки, обнимающие Чита и Стива, и тогда я подумала: эй, ты знаешь, это крутые парни, больные парни. Это больные сельские ребята, они оригинально смотрятся.

Я замутила со Стивом, и это было потрясно. Я любила Стива. Они все жили на Девятой стрит, и он взял меня к себе жить.

Все было здорово, не считая того, что он достал нож. Его мысли были для меня загадкой: вау, странная баба, вынуть нож, ей понравится. Он приложил нож к моему бедру, но единственное, что я почувствовала - желание послать его.

Но потом я полюбила. Я любила, любила, любила, любила Стива.

Джеймс Слаймен: Мне кажется, Джида стала встречаться со Стивом до появления Чита, но я могу ошибаться.

Джида Гэш: Dead Boys вернулись в Кливленд, а я лучилась любовью, как мыльными пузырями. Через несколько дней Чита пришел ко мне на «CB» и сказал: «У меня для тебя сообщение от Стива. Ему пришлось задержаться в Кливленде еще на пару дней по какому-то делу, но он вернется в среду, и он хочет тебя увидеть».

Я подумала: «Правда? Круто».

Ладно, не знаю как, но Чита забрался ко мне в трусы. Это было так лестно для моего самолюбия - заполучить этих двух парней - я возбудилась, когда шла домой этой ночью с Чита; вот так мы оказались вместе с Чита.

Мы с Чита выглядели как брат и сестра. Мы оба были рыжими. Наши имена звучали похоже. Мы были как один человек с разными гениталиями.

Стив решил, что все так и надо, и отошел в сторону, но в баре «CBGB» было много всякого. Я обнимала Чита, а Стив сидел с другой стороны и повторял: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». Это был безумный треугольник, потому что я любила двух мужчин. Но я осталась с Чита, потому что по-настоящему любила именно его.

Джеф Магнум: Dead Boys был нужен бас-гитарист. У них не было своего, когда они первый раз приехали в Нью-Йорк, и во время первой записи на бас-гитаре играл Боб Клермаунтин. Ну, они притащили меня из Кливленда. Первое, что случилось в Нью-Йорке, - в «CBGB» мы уронили усилитель, тогда я подумал, что не смогу играть здесь. Это пиздец. Потом мы пошли на хату Dead Boys на Девятой стрит и я подумал: «Хорошо, по крайней мере, хоть жилье приличное». Погрязнув в негативе, я почти не выходил из квартиры в выходные. Я думал, что умру там. В первую ночь кто-то визжал за окном: «Хватай его! Он бежит по крыше!»

И все это безумие, и ванна на кухне, и расплавленная кассета «кримовских» «Wheels of Fire» в печи. Я простой деревенский парень, я думал, что не выдержу.

Случалось, что я просыпался, а передняя дверь была открыта нараспашку, потому что когда Джонни Блитц приходил домой и у него не было ключей, он просто выбивал дверь.

И квартира у нас выглядели как Джонстаун - когда ты шел в ванную, приходилось перешагивать через тела.

Я был просто подавлен. Как будто это место, где мы жили, было свалкой. Я писал моей маме письма с просьбой прислать денег, чтобы купить кроссовки, потому что эта великая рок-группа сидела без денег.

Глава 26

Английская интрига

Боб Груэн: Когда я в первый раз отправился в Англию, у меня был только телефон Малькольма Макларена. Я познакомился с ним в Нью-Йорке, когда он тусовался с New York Dolls. Я позвонил ему, и он повел меня в «Клуб Луизы».

Там тусовалась куча ребятишек в странной одежде, с торчащими во все стороны волосами. На сцене нарисовалась какая-то группа, оказалось, это Sex Pistols. Они смотрелись вызывающе нелепо - строили из себя крутых звезд. Все ребятки стояли вокруг них: «Ооох, это они, они такие великие!»

Sex Pistols были абсолютным центром внимания этой тусовки, где были Джо Страммер, и Мик Джонс, и Билл Айдол, и Адам Ант, и Сиу-Сиу. Все они говорили: «Хотел бы я тоже играть в группе».

А я сказал: «Давай, вперед! Похоже, это не слишком сложно». В таком ключе: «Слишком крутой, чтобы учиться, слишком тупой, чтобы найти работу».

Малькольм Макларен: Когда я был ребенком, взрослые часто заставляли меня писать «Я не буду плохим». Я просто выкинул «не»: получилось «Я буду плохим». Это меня немало забавляло, но уже в художественной школе фишка потеряла остроту. Для меня представление правящего слоя общества о плохом нуждалось в переосмыслении. И его представление о хорошем означало для меня вещи, которые обязательно надо было уничтожить.

В начале семидесятых, когда я закончил художественную школу, это был Брайан Ферри. Это были широкие зеленые бархатные штаны. Это были хиппи, светлая молодежь, социальный реализм, американский флаг, телевидение и пометка «до восемнадцати». Первый дизайн майки, который я сделал, был связан с попыткой определить свою точку зрения, словно ты проснулся однажды утром и размышляешь, на какой половине кровати ты лежишь: это был список «хороших» и «плохих» названий; этот список помог мне заставить работать «плохо» на то, чтобы изменить саму поп-культуру.

В этом списке было название - Sex Pistols, которое означало для меня все, что только можно. В начале была идея пистолета и красотки, молоденькой, красивой убийцы - сексуального пистолета. И я здорово придумал воплотить эту идею в виде группы ребят, которые определенно были «плохими», особенно когда я понял, что эти ребята так же озлоблены, как и я. И они могли помочь мне остаться в мире мечты, они стали стеной между мной и тем, что меня ужасало, - нормальностью.

Мэри Хэрон: Осенью 1976 года в Лондоне можно было почувствовать, как мир зашевелился и затрясся. Наш нью-йоркский прикол на полном серьезе приняла более молодая и жестокая аудитория в Англии. Вспоминаю, как тем летом я пошла посмотреть на игру Damned, которые, по-моему, действительно были ужасны. Я была одета в майку с эмблемой журнала «Панк», и я смешалась с толпой. Не могу описать, как они на меня реагировали. Все дико воткнули на то, что я в майке с надписью «Панк».

Я почти потеряла дар речи.

Я зашла за кулисы, и там толпились сотни этих ребят, как в кошмаре: маленькие дьяволята с яркими, крашеными в красный волосами и белыми лицами. На всех были цепи и свастики, и в голову была воткнута всякая фигня, и я думала: «Боже мой, что мы наделали? Что мы породили?»

Я почувствовала, что это мы подняли эту волну, но того, как все обернулось, мы не хотели и не ожидали. Думаю, английский панк был гораздо более гибким, и более острым, и более опасным.

Джей Ди Даггерти: После выхода Horses группа Патти Смит приехала в Лондон и выступила в местечке под названием «Раундхаус». Там было то ли восемьсот, то ли тысяча мест, для нас тогда это было много.

Толпа бушевала. В конце мы разбили свои инструменты. Я зашвырнул бас-бочку в зал и сломал себе палец на ноге, так что потом ковылял с тростью, которую мне купила Кейт Саймон.

На следующую ночь какой-то знакомый Ленни сказал: «Парни, вы должны сходить в клуб на Оксфорд-стрит и посмотреть эту группу, Sex Pistols». Мы подумали: «Какое дурацкое название! Надо идти». Мы пошли туда и как будто нырнули в болото: полы, залитые пивом, неопрятные люди - не панки, просто мерзкий народ в духе семидесятых.

Группа вышла, и мы сказали «ВААА!»

Перед первой песней Джон Роттен сказал: «Кто нибудь ходил прошлой ночью в Раундхаус смотреть, как хиппи трясут тамбуринами? Лошади, лошади, ЛОШАДИНОЕ ГОВНО!»

Я подумал: «Пиздец, мы уложились в пятнадцать минут!»

Малькольм Макларен: Я, по крайней мере, на поколение старше тех ребят, менеджером которых был. Я не из поколения Sex Pistols, я из шестидесятников. Мои отношения с Sex Pistols были напрямую связаны с тем экзистенциальным, происходящим от страха первичным побуждением что-нибудь сделать в рок-н-ролле - принеся в жертву карьеру; плюс было то самое «сделай сам», любительский дух рок-н-ролла. Это то, с чем я вырос, - способность делать дело.

В конце семидесятых философия гласила, что ты не можешь ничего сделать без больших бабок. Моя философия возвращалась к корням: «Пошли на хуй! Плевать, что мы не умеем играть и у нас нет хороших инструментов, мы будем продолжать, потому что думаем, что вы все бляди».

Я размышлял о том, что породило нашу злость, - мы злились из-за денег, из-за того, что культура стала корпоративной, что мы потеряли ее и не было никакой надежды вернуть ее себе. Это было поколение борцов за культуру.

Мэри Хэрон: Я пошла, чтобы встретиться с Малькольмом Маклареном в его магазине. Он был слегка педерастический - очень театрально. Он был гротескный. Вычурный. Саркастичный. Но довольно милый. Я немного потрепалась с ним, и он пообещал мне дать проходку на выступление Sex Pistols у «Эрика», в Ливерпуле.

Как на всех легендарных событиях, которые я видела, концертный зал на том концерте Sex Pistols был наполовину пустым. Человек пять были одеты как панки, и все они знали друг друга.

Это напоминало панк в Нью-Йорке того времени - в теме было человек сто, все они были знакомы между собой. Концерт был плохим. Небрежным. Они трепались со зрителями, Джонни говорил в микрофон: «На хуй радость!» Он был очень язвительным и забавно двигался по сцене. Мне понравилось.

Мне казалось, что на сцене происходит что-то настоящее. Как будто в их жизни настал очень важный момент. Я подумала: «Боже, это же настоящее живое потрясение!»

Боб Груэн: На следующий день я зашел в помещение, где в то время репетировали Sex Pistols, и сделал фотографии для Rock Scene. Когда я зашел в зал, Стив спросил: «Хочешь чая?»

Я слышал об этой группе еще до того, как приехал в Англию, но тогда я подумал: «Эти парни совершенно нормальные». Подумал: «Ну, и что же сейчас будет?» Я наблюдал за ними - никто, знаешь, не плюнул в чай. Они не бросались в меня бутылками. Простые ребята сидят кружком и по-английски попивают вечерний чай.

Потом внезапно появился Джонни Роттен. Он был эксцентричный товарищ, от него исходила настоящая негативная мрачность, как будто он долго над этим работал. Он часто говорил безумные, саркастичные и циничные вещи. Типа, вау, извините, что я есть в вашей жизни. Но все остальные казались относительно дружелюбными и вели себя довольно спокойно. И Джонни вроде тоже понемногу приходил в себя.

Ну, я начал фотографировать, потом предложил сделать несколько снимков, как они играют на базе, на лестнице. У Джонни Роттена болело горло, и я сказал ему, что не нужно петь по-настоящему. Фотографии молчат, правильно? Но Джонни начал петь песню «Substitute» группы The Who. Это было потрясно, ведь я был большим фанатом Who. Я снимал и думал: «Где же их странности? Это просто хорошая рок-группа. В чем прикол?» Ну, вроде: «Когда у них поедут крыши?»

Я был озадачен.

Мэри Хэрон: Я знаю Англию, я там выросла, поэтому происходившее напоминало мне карикатуру, которая стала реальностью. Хотя не до конца. В этом было много позерства. Это было как в кошмарном сне - кругом бродили странные потерянные люди. Я прошла за кулисы, без проблем. Мне было страшно. Я вообще довольно робкая. А вот и Джонни Роттен. Вперед.

Он был обаятельный. А остальные нет. Джонни защищал меня от остальных: Стив Джонс и Глен Мэтлок ужрались в сосиску и начали отпускать похабные шуточки в мой адрес, а Джонни говорил: «Отвалите, она нормальная».

На мне была майка с эмблемой журнала Punk, и Джонни был очень мил со мной, поскольку я была девушкой из фэнзина, больше того, из первого фэнзина.

Я притащила с собой кучу народа: познакомилась с кучей страшных с виду ребят, одетых в резиновые штаны, хотя они были просто парикмахеры из Ливерпуля, которые мечтали увидеть Sex Pistols. Ну, Джонни Роттен разозлился на толпу, но с мной говорил очень по-дружески Он говорил другим: «Нет, перестаньте, она в порядке, у нее интересные вопросы».

Помню, я подумала, что он нереально умен - он был одним из самых умных людей, кого я когда-либо встречала, он был очень молодой и имел необычный взгляд на мир, он оказался в центре этого водоворота, поскольку Sex Pistols воплощали собой то, что представляли. Это правда. Они давали действительно ясные, глубокие ответы, очень умные, очень доверительные, веселые - они действительно видели культ, выразителями которого были, и они точно знали, что будет дальше. Безусловно, интервью с Джонни Роттеном было самым впечатляющим из всех, проведенных мною.

Я уходила со своим бывшим, которому все не понравилось. Он сказал: «Мне очень жаль, но все это херня - это просто крикливая реклама, мастерски спланированная Малькольмом Маклареном».

Потом он сказал, что я дура, если повелась на это.

Малькольм Макларен: В самом начале мне показалось, что Sex Pistols не состоятся, и я подумал: «Может мне стоит позвать Ричарда Хелла и предложить ему играть в Sex Pistols? Или пригласить самого Сила Силвейна».

Это была дурацкая идея, потому что ни Хелл, ни Сил не вписались бы в Pistols - у них было совершенно другой стиль. Хелл и Сил начали на несколько лет раньше, чем Sex Pistols - по сравнению с ними Pistols были ужасно наивными. То есть они казались мне наивными, и я с ними соответственно обращался. Хотя наивным оказался я сам, а эти ребята знали гораздо больше меня и понимали, что делают.

Я даже не трахал их панковских девок, о чем сейчас чертовски жалею, но тогда мне казалось, что передо мной невинные маленькие девственницы.

Я не знал, что они загружались наркотой в туалетах и трахались с толпами ребят. Я не раз удивленно смотрел на репортеров и говорил: «О чем вы? Они невинны! То, что они носят эти хреновы собачьи ошейники и покупают у меня резиновые майки, еще не значит, что эти девочки цепляют на ближайшей остановке тучу ребят и с ними трахаются».

Конечно, я ошибался. Я был поражен, когда через пять лет после всех событий обнаружил, до какой степени я заблуждался. Я спрашивал их: «Вы что, хотите сказать, что действительно делали все эти вещи в туалетах, пока я пытался довести наше шоу до ума? Вы хотите сказать, что трахали тех же девок, которых трахал Стив Джонс? Ну ребята, я не представляю себе, что вы действительно могли все это делать».

Меня это изумило. Я до сих в шоке. Я не знал, что все эти ребята сидели на наркоте. Не имел ни малейшего понятия.

Просто я был странным парнем, и у меня была безумная мечта. Вместе с Sex Pistols я пытался осуществить то, что мне не удалось с New York Dolls. Я брал оттенки Ричарда Хелла, гейский поп-аспект New York Dolls, политику скуки, смешивал все это вместе для того, чтобы сделать заявление, возможно, мое последнее заявление. И я издевался над этой рок-н-ролльной тусовкой, вот что я делал.

Я не делал ничего нового. Я ждал подходящего момента, чтобы выступить с заявлением, которое пытался сделать с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать лет.

Мэри Хэрон: Все время, пока я была в Англии, я страшно спорила с разными людьми, с моими старыми друзьями. Когда началось панк-движение - я в первую очередь говорю, конечно, об английском панке, но это касается и американского панка - все полагали, что это ужасное правоэкстремистское, нацистское явление - расистское, с культом насилия и направленное против всего доброго в жизни.

Инстинктивно я испытывала симпатию к панку, но должна признаться, что во многом мое отношение шло от притягательности его символики.

Мне понадобилось немало времени, чтобы понять это, потому что в наши дни люди относятся к символике с иронией. Но в дни хиппи в стилях и символах не было ничего ироничного. Стиль обозначал, кто ты на самом деле: у тебя длинные волосы, ты одет определенным образом - значит, ты миролюбивый человек. Поэтому если ты носишь свастику, ты нацист.

Внезапно, без перехода, без объяснений начинается новое движение. Оно использует свастику, но это не имеет ничего общего с нацизмом; это просто прикид, это вызов. Все это совершенно о другом - это жест и тактика шока. Я как-то интуитивно понимала это, но бесконечно долго не могла сформулировать. Так продолжалось до тех пор, пока я не уселась в кресло, чтобы написать анализ всего произошедшего. И вот что делало это занятие таким увлекательным: написать анализ событий было невозможно, потому что когда они происходили, никто просто не понимал, что за хуйня происходит, все было так стремительно.

Глава 27

Пассажир

Рэй Манзарек: Однажды Дэнни Шугамен спросил меня: «Как насчет поработать вместе с Игги?»

В то время Дэнни был менеджером Игги и работал с ним, и я ответил: «Игги, хм-хм. Знаешь, мне кажется, мы играем в совершенно разных стилях».

Stooges были похожи на заряженных грубой энергией маньяков. Это было подходящее имя для них - Stooges - представьте, Three Stooges играют рок-н-ролл, как это будет звучать? Это будет звучать как игра трех новичков. Им нужен солист - хорошо, как насчет Игуаны? Превосходно. Совешенно невменяемый, совершенно безумный. Stooges были опасны, хотя я и так постоянно находился рядом с Мистером Опасность - Джимом Моррисоном.

Джим Моррисон оказал на Игги большое влияние. Их поэзия была вполне литературной и действительно страстной. И на концертах они выплескивали море эмоций. Слава богу, мне доставались страстные музыканты. Игги Поп и Джим Моррисон были из числа самых страстных, с кем мне доводилось быть на одной сцене.

Поэтому, когда Дэнни Шугамен спросил: «Почему бы вам с Игги не объединиться и не сыграть вместе пару песен, посмотрим, что получится?», я ответил: «Хорошая мысль. Давай соберемся вместе».

Игги Поп: Кажется, тот случай, когда Рэй Манзарек вытащил меня из обезьянника, произошел, когда я отвисал в Голливуде. Это было, когда меня уже вышибли с небес и я поселился у шлюх. Однажды я расслаблялся, пил вино, а у одной подруги было платье, которое мне очень нравилось. Мне казалось, что она выглядит в нем просто потрясно. Ну, она надела платье на меня.

Я пошел прогуляться по бульвару Санта-Моника в этом зеленом женском платье с широким поясом, с бутылкой вина «Рипли» в руке, представляете? Собственно, замели меня за бутылку «Рипли», а не из-за платья. Они посадили меня в обезьянник и, кажется, издевались надо мной, но я уже толком не помню детали каждого моего ареста.

Рэй Манзарек: Дэнни Шугамен позвонил мне и сказал: «Парень, твой лид-певец в тюряге. Надо идти вытаскивать Игги под залог».

Я сказал: «Вот черт, что за хрень?»

Он ответил: «Игги сейчас в голливудской тюряге».

Я сказал: «Какого хрена он там делает?»

Дэнни ответил: «Я точно не знаю, что-то там с бухлом и нарушением общественного порядка».

Собственно, следовало бы назвать это «квалюйд и нарушение общественного порядка».

Игги свалился нам на голову из Сан-Франциско, причем сказать «свалился» можно было и в прямом смысле. Мы вытащили его из полицейского участка. В участке мы спросили: «Какой нужен залог?» Потребовали всего стольник баксов, точнее, сто пятьдесят. «Хорошо, бах, вот деньги. Можно забрать парня?» И через пятнадцать-двадцать минут появился качающийся, обалдевший Джеймс «Игги Поп» Остерберг, бредущий по голливудскому полицейскому участку в женском платье. В длинном платье. Я посмотрел на него и спросил: «Джим, это что - женское платье?»

Игги ответил: «Нет, Рэй, надо видеть разницу. Это - мужское платье».

Мы с Дэнни сгребли его и сказали: «Ну ты, мудак, давай сматываться отсюда». Копы лыбились, хихикали себе под нос и качали головами, когда по участку шествовали Шугамен и Манзарек с Игги Попом посередке. Мы вышли наружу, сели в машину и отправились на Вандерленд-авеню.

Рон Эштон: Игги сказал: «Рэй Манзарек кое-что для меня придумал». Они репетировали в доме Рэя, и Игги обычно вваливался в репетиционный зал, пританцовывая, весь обдолбанный, и начинал орать в микрофон.

Рэй Манзарек: Мы собрались на репетицию, все музыканты пришли, мы настроили технику, после чего стояли и ждали, ждали, ждали; все было готово, я стал показывать ребятам аккорды, мы были готовы попробовать пару песен.

В конце концов я спросил у Дэнни Шугамена: «Дэнни, где, на хуй, застрял Игги?»

Дэнни ответил: «Он там, наверху».

Я сказал: «Ну, тогда скажи ему, чтобы он притащил сюда свою задницу, а? Мы могли начать уже полчаса назад. Я, конечно, извиняюсь за настойчивость, но, может, мы все-таки начнем?»

Дэнни отправился наверх. Через пять минут дверь открылась и в зал вошел Игги Поп, на этот раз без платья, но полностью, то есть совершенно весь голый.

Ребята охренели. Даже я взбеленился, а остальные сказали: «Боже мой, это - наша первая репетиция, это - наш вокалист, знаменитый Игги Поп, и он абсолютно голый».

Я сказал: «Игги, здесь нет девушек. Тут мужская компания. Мы собрались отрепетировать несколько песен, так почему ты голый? Почему бы тебе не пойти наверх и не надеть хотя бы трусы или еще что-нибудь? У тебя там есть маленькая набедренная повязка, может, наденешь?»

Игги сказал: «О да, да. Хорошая идея, Рэй».

Игги мог охуительно петь. Понимаешь, он был мастером своего дела, но я думаю, ему была нужна эта типичная для Stooges гигантская волна звука для того, чтобы появилась необходимость перекричать ее.

Кажется, я тогда сказал: «Я пас. Я не могу этим заниматься, здесь нет места для клавиш, идея обречена от рождения».

Так нельзя петь. Можно орать и прыгать и делать классные движения руками, если это то, чем ты хочешь заниматься до конца дней своих.

Все это замечательно, если не принимать во внимание, что когда ты становишься взрослым, тебе приходится потихоньку успокаиваться и начинать познавать глубины своей души. Чтобы влиться в человеческое сообщество, ты должен держать в узде свои фрейдистские побуждения - мой папа поступал со мной так, а моя мама поступала со мной этак - и ты должен контролировать свои юнгианские побуждения. Тогда ты сможешь контролировать вселенную.

Взросление не значит, что ты оставляешь все опасности позади, наоборот, ты прыгаешь навстречу опасности, ты борешься с опасностью.

Рон Эштон: Дэнни Шугамен позвонил мне и сказал: «Рон! Ты не поверишь!»

Я спросил его: «Ну, Дэнни, в чем дело?»

Он продолжал: «Игги будет, Игги будет ненавидеть меня…»

Я спросил: «Что случилось?»

Он ответил: «Понимаещь, должен был выступать Дэвид Боуи, и Игги купил для него шесть цветов, на нем было платье, и я вел его на концерт, а потом его увидели три серфера и начали избивать его…»

Потом Дэнни сказал: «А я просто смылся».

Позже я видел Игги. Ему выбили передние зубы, над глазом и под глазом были швы. Он был совершенно уебанный.

Игги Поп: Я шел по Сансет-бульвару, когда рядом остановился лимузин. Окно опустилось, и кто-то сказал: «Привет, Игги!»

Это был Дэвид Боуи и он сказал мне: «Игги, зайди как-нибудь послушать мою новую запись». Кажется, в то время он как раз делал «Station to Station» и мы поговорили о том, чтобы вместе сделать пару четырехдорожечных песен. Мы с Дэвидом были похожи, подружились еще в Лос-Анджелесе в середине семидесятых. Были случаи, когда я ходил на его концерты в Лос-Анджелесе или ломился к нему: «Эй, пусти меня ночевать к себе в отель!» Такие дела. Наверное, я испытывал естественное чувство обиды из-за того, что к нему пришел успех, а ко мне нет.

Путь к рождению моего нового альбома «The Idiot» начался с того, что мне позвонил парен

0

38

Я жил в Сан-Диего, был в завязке и пытался вести себя, как хороший мальчик. Фредди позвонил мне и сказал: «Слушай, ты должен сам себе помочь. Приехал Дэвид, и я собираюсь с ним встретится». Конечно, Фредди встречался со всеми - уверен, вы знаете почему - он может войти в любую дверь. Потом Фредди перезвонил мне и сказал: «Я видел Дэвида. Он хочет поработать вместе с тобой. Позвони ему». Потом он дал мне номер домашнего телефона и все что нужно, у Фредди всегда было все что нужно, ха-ха-ха! Но я никогда не гнал лошадей - я амбициозный и люблю быть первым, но мне нравится сначала поломаться, ха-ха-ха! Это моя особенность, которая часто раздражает людей. У меня всегда получается: «Нет, нет, нет… Ну, ладно, согласен!»

Поэтому я какое-то время медлил, знаете, как это обычно делал цезарь. Когда тебя впервые выбирают цезарем, ты должен говорить: «Нет, нет, нет, я, наверно, не справлюсь». Тогда все скажут: «Нет, нам нужно, чтобы ты стал цезарем. Ты нам нужен, чтобы спасти республику!» Тогда ты ответишь: «Нет, нет, правда, нет. Я тронут, но извините, ребята. Я просто недостоин».

Вы должны вести себя именно так. Поэтому вначале я подумал: «Не буду звонить этому парню». Но потом я все же ему позвонил, у него была одна песня, сингл, который он написал, и он сказал: «Смотри, сейчас ты ничего не делаешь. Ну говори, ты хочешь спеть этот сингл?» Я ответил: «Конечно, хочу». Это была хорошая песня. Затем Дэвид сказал: «Хорошо, слушай, мне кажется, здесь, на Западном побережье, у тебя не очень-то ладится, поехали с нами в турне, оторвемся вместе».

Ну, я ответил: «Классно!» Так я проехал вместе с ним через всю Америку на машине, и каждый вечер видел его в действии, и так я начал обучаться навыкам самосохранения, что потом помогло мне приспособиться к жизни. Всю херню, как позаботиться о себе, я узнал от Дэвида Боуи во время турне «The Station to Station».

Джеймс Грауэрхольц: Однажды мне позвонил Игги, которого я еще не знал. Забыл уже, откуда там он звонил, вроде бы они гуляли по Парижу, с Брайоном Гайсином, другом и любовником Уильяма Берроуза, который вместе с Уильямом придумал этот прикол. Игги с Брайоном тусовались около «Паласа», загружались кокаином и танцевали до утра. Брайон сказал Игги: «Тебе надо познакомиться с Берроузом. Когда будешь в Нью-Йорке, позвони Джеймсу Грауэрхольцу».

Так что когда Игги приехал в Нью-Йорк, он позвонил мне и сказал: «Я тут в Нью-Йорке никого не знаю…» Меня это прикололо, потому что пару лет назад он у нас наделал кучу шума. По моим сведениям, Игги - легендарный разводила, ну, не обломный, он великий, но у него ни черта не вышло. Похоже, он сам не знал, на что способен. Он был легендой - ползал там по битому стеклу, и прочее саморазрушение.

Так что я сказал: «Хорошо, все будет». Позвонил Терри Орку и сказал: «Нам надо устроить тусовку для Игги». Терри сказал: «Хорошо, я в деле».

Легс Макнил: Неожиданно пошел слух, что Игги в городе. Все шептались по большому секрету, потому что каждый хотел приберечь Игги для себя. Все так воткнулись в Игги, потому что о нем было известно только, что у него был нервный срыв и что его укатали в дурку в Лос-Анджелесе. Все было так интересно - Игги, вещь в себе, спускается с горы. Игги был мифом. Может, Игги был единственным, кого в массовом порядке уважала вся сцена - люди, которые вообще никого не уважали. Ну, был еще Лу Рид. Лу был потрясающим, но он был мудаком.

Игги был богом.

Джеймс Грауэрхольц: Перед вечеринкой Игги неожиданно появился в моем пентхаусе. Мы не встречались раньше, и вот мы сидим, беседуем и курим, и тогда он прямым текстом сказал мне: «Знаешь, я действительно привел в порядок свои дела, потому что я в конце концов дошел до понимания того, что являюсь продуктом. Рок-н-ролл - это бизнес, а я - продукт, так что я работаю и собираюсь поддерживать форму и у меня все получится».

Терри Орк: Как мне вспоминается, я предложил отсосать у Игги, а он ответил: «Э, просто полижи мой животик, ладно?» Так я продолжал лизать его живот и мне это нравилось. В таких делах он был на высоте. Мне кажется, каждый хотел отсосать у Игги. Понимаете, ТАМ было ТАК.

Игги Поп: Я плохо помню вечеринку. Помню, что видел Джонни Фандерса. Это была забавная встреча, потому что он хотел делать то, что мы обычно делали, а я не хотел.

Джеймс Грауэрхольц: Все были фанаты, но не в том стиле, которого придерживался Игги. Он носил очки, он был одет почти нормально, своим видом он говорил: «Я не хочу быть каким-то фриком, я хочу, чтобы меня принимали всерьез».

Среди гостей были и такие, кто спрашивал: «Какой такой Игги?» или «Ну, Игги здесь?». Вроде с претензией, что они очень крутые, они все хотели быть очень крутыми. Это был перебор. Потом Игги джемовал с Erasers, а потом спел. Дело было в маленькой спальне. Я не помню, какую песню он пел, кажется, что-то собачье: «I Wanna Be Your Dog» или «Dogfood». Точно на собачью тему, ха-ха-ха! Но я не сильно парился, что там происходит на вечеринке. То есть это было классно, но, кажется, я бегал за какими-то мальчиками.

Игги Поп: В то время я еще не знал, что в Нью-Йорке - большая панковская тусовка. Казалось, что там все крутилось вокруг Патти Смит, которая относилась скорее к звездам поэзии. Я плохо представлял, что там происходило в «CBGB» и в других местах. Но я был в курсе, что в Нью-Йорке есть какая-то особая группа бунтарей. Тогда мне казалось, что во всей вселенной есть две-три группы, которые не полный отстой, но у меня не было мыслей типа: «О, панк свершается, он завоевывает мир, он становится великим и громадным».

Понимаете, все, что я знал, - что у «Эрвин Бразерс» в Лос-Анджелесе «Raw Power» идет по тридцать девять центов. Я думал, ну что ж, такие дела. Всем наплевать.

Пэм Браун: Игги пришел в «CBGB», и мы все перлись, понимаете? Я взяла пару порций бухла, подошла к нему и сказала: «Я хотела бы взять у тебя пару интервью для журнала Punk…»

Он ответил: «Ну что же, прекрасно! Давай завтра». Меня проперло: «Вау!» В то время я жила с Джоуи Рамоном на чердаке у Артуро, прямо напротив «CBGB». Там мы и устроили интервью. Роберта Бейли пришла и фотографировала, а Джоуи Рамон делал зарисовки. Игги был такой потрясный. Мы беседовали несколько часов.

Игги Поп: Я навестил Ramones на их чердаке. Они были хорошие ребята. Ramones были классные. Они дали мне понять, что слышали мои песни, но они не собирались писать кипятком и обливать меня медом. Они просто сказали, что им нравится мои работы, и мне это было приятно, очень приятно. Они упомянули одну или две песни, которые им понравились, и я подумал: «Эй, уже хорошо!»

Их первый альбом был совершенно потрясный. Это был замечательный альбом, но, с другой стороны, должен сказать, что глядя на обложку, на каждый фетиш по имени Рамон, я вспоминал, что то же самое Дэнни Филдс хотел сделать с нами. На первом альбоме Дэнни сделал меня «Игги Stooge», даже не спросив моего мнения. Они называют это идентификацией продукта. Ну да, вроде как вся Америка ломанется к прилавкам и скажет: «О! Это Игги Stooge! О! Раскупим его сейчас же!»

Игги Stooge! Я никогда не был Игги Stooge. Дэнни просто придумал это и я был в ярости. Я хотел то ли покрошить все вокруг, то ли убить себя. Поэтому, когда я увидел первую запись Ramones, я подумал: «Ясно, в конце концов Дэнни заполучил своих марионеток». Но в то же время я думал: «Да, это классный альбом».

Роберта Бейли: Я уверена, это было первое интервью Игги после долгого перерыва, он только что закончил лечение, поэтому еще боялся воссоединения с человеческой расой. После интервью Игги пригласил меня и Джона Хольмстрома на ужин в «Фебу». Я заказала омара, довольно экстравагантно, правда? Я думала, за все платит Дэвид Боуи, но Боуи уже был в Европе. На следующий день Игги уехал в Берлин, где записал «The Idiot» вместе с Боуи.

Анджела Боуи: У меня большая проблема с тупыми людьми - особенно с тупыми людьми, которым нравится фашизм. А у Дэвида Боуи была полоса тупизма, настолько же широкая, насколько длинная. Одной из причин гибели моей любви к Дэвиду стало то, что он увлекся немецким экспрессионизмом.

Однажды в Англии, около вокзала «Виктория», Дэвид встал в открытом лимузине «мерседес ландау» и поднял руку в гитлеровском салюте: снимок оказался на первой странице трех английских газет. И, честно говоря, после этого я не хотела его больше видеть. Остаток совместной жизни с ним, рождение нашего ребенка - все это было кошмаром, попыткой найти выход из ситуации, в которой я оказалась. И совместное путешествие Дэвида и Игги в Берлин было таким же тошнотворным, как и все остальное.

Игги Поп: Берлин был похож на город привидений, со всеми вытекающими радостями. У полиции там очень дипломатичный стиль, можно сказать, «культовое поведение». И это такой пьяный город: всегда кто-нибудь идет по синусоиде. Кроме того, они не парятся по поводу торговли наркотой. Хотя неправильно говорить, что они не парятся по поводу наркоты, скорее они не парились над тем, что люди развлекались.

Анджела Боуи: О боже мой! У Дэвида и Игги это был как медовый месяц. Это было отвратительно: английская жопа и американский сопляк думали, что они очаровывают Германию, а немцы смотрели на них и смеялись. Оба корчили из себя бонвиванов - швырялись деньгами, покупали всякое дерьмо, пытались представить себе, что живут в двадцатые или тридцатые годы, как Кристофер Ишервуд: «О! Мы планируем переехать в Берлин». Они вызывали у меня желание проблеваться. Не могу вам передать, как меня от них тошнило.

Дэвид и Игги решили зависнуть именно в Берлине, потому что там больше трансвеститов на квадратный дюйм музыкальной тусовки, чем в каком-либо другом городе мира. Дружба Дэвида с Игги была партнерством проклятых. Понимаете, о чем я? Это когда вы просто терпите друг друга, потому что никому больше не нужны. Мне кажется, «декаданс» - слишком лестное определение для этого. «Замешанная на кокаине куча говна» подходит гораздо лучше. Вся затея была просто потерей денег и времени - они проводили кучу времени, соревнуясь, кто найдет самого смазливого трансвестита.

Легс Макнил: Глиттер-рок был пропитан декадансом: туфли на платформе, юноши с подведенными глазами, Дэвид Боуи и гермафродитизм. Богатые рок-звезды подражали героям «Берлинских историй» Кристофера Ишервуда: помните, Салли Баулз, развлекающаяся с трансвеститами, шампанское на завтрак и минет, пока нацисты потихоньку забирали власть.

Декаданс оказался таким бессильным, потому что думал, что еще есть время, а времени уже не было. Окружающий мир разрушался. Мы проиграли войну во Вьетнаме, кучке парней с дубинками в черных шароварах. Вице-президент Спиро Агню был вынужден подать в отставку, потому что его поймали, когда он брал взятки прямо в Белом доме. А Ричард Никсон заработал Уотергейт, взломав ночью штаб-квартиру Демократической партии, потому что был конченым параноиком. Я имею в виду, что злоебучий Никсон победил на выборах с самым большим в истории перевесом. Он был просто психически болен. И потом ему пришлось подать в отставку. А потом президент Джеральд Форд послал Нью-Йорк на хер, когда случилось банкротство. Город Нью-Йорк объявил о своем банкротстве!

По сравнению с тем, что происходило в реальном мире, декаданс казался изящным и привлекательным. Панк вертелся не вокруг распада и гниения, панк вертелся вокруг апокалипсиса. Панк говорил об уничтожении. Все пришло в негодность - так что погнали прямо в Армагеддон. Знаете, если однажды вы обнаружите, что ракеты стартовали и уже летят к вам, вы, наверно, будете говорить то, что вы всегда хотели сказать, но так и не сказали. Вы, наверно, повернетесь к своей жене и скажете: «Знаешь, я всегда думал, что ты жирная корова!» Мы себя так и вели.

Эд Сандерс: Панки напоминали мне броненосцев: прикид этих людей был разновидностью брони для защиты от щупалец глобальной системы. Это стиль «Армагеддон-конец света-я готов-сделай это-Гарри Гилмор». Знаете, вроде: «Если это должно произойти, давай, начали, я готов, можешь проблеваться на меня, мне не сложно почиститься». В этом есть что-то индивидуально апокалиптическое - персональный апокалипсис, закалка.

Культура, из которой вырос панк, напоминает мне оперу Бертольда Брехта «Взлет и падение города Махагони», где ты мог делать что угодно, если у тебя были деньги, но если у тебя нет денег, ты преступник, ты отброс, ты блевотина. И среда, из которой возник панк, напоминает мне еще фильм «Бегущий по лезвию бритвы» - разновидность стиля жизни, где есть дробный, грозный звук барабанов судьбы, только ты не знаешь, что это на самом деле - барабаны судьбы или чья-то песня. Но что бы это ни было, всегда слышен звук барабанов.

Глава 28

Лондон Зовет

Ли Чайлдерс: Я начал работать менеджером у Heartbreakers, когда из группы ушел Ричард Хелл. Джонни Фандерс позвонил мне и спросил: «Не выручишь нас? Нам нужен бас-гитарист, нам нужно организовать концерт, нам надо снова очень быстро раскрутиться».

Тогда я позвонил Тони Занетта, который был большим фанатом рока, и спросил: «Будешь со мной менеджером Heartbreakers?»

Тони сказал: «С ума сошел? Одно дело - сидеть в зале и видеть, какие они потрясные и что они самая блестящая рок-н-ролльная группа всех времен, и совсем другое - иметь с ними общие дела. Они же джанки! Ты съехал с катушек?!»

Я подумал, ладно, все как-нибудь утрясется. Я займусь этим.

Джерри Нолан: Когда Ричард Хелл покинул группу, Heartbreakers пережили это. Мы взяли гитариста Уолтера Люра и бас-гитариста Билли Рата. Мы с Джонни крепко подсели на наркоту. По примеру Dolls мы всю дорогу шли этим путем. Все, чем бы мы не занимались, вращалось вокруг наркоты. Ни одна репетиция не проходила без наркоты. Что бы мы не делали, вначале мы должны были получить дозу.

Ли Чайлдерс: Звонил телефон. Это был Малькольм Макларен. Он спросил: «Хотите приехать и провести турне с моей группой Sex Pistols?»

Я никогда о них не слышал, но ответил: «Хорошо, согласен. Подожди, перезвоню».

Потом я позвонил Джонни Фандерсу и спросил: «Ты хочешь отправиться в Англию и провести турне вместе с Малькольмом Маклареном и какой-то группой, которая называется Sex Pistols?»

Он тоже не слышал о Sex Pistols, но ответил: «Хорошо, ты помнишь Малькольма, это тот странный парень, который работал с Dolls пару месяцев и заставлял нас всех одеваться в русском стиле? Наверно, будет прикольно. Поездка в Англию. Что ж, давай съездим!»

Джерри Нолан: Малькольм сказал: «Ебись оно, два Dolls лучше, чем ни одного». И пригласил Heartbreakers. На афишах мы были вторыми после Sex Pistols. У нас не было записей, только куча мусора, но мы с Джонни верили, что наша группа охуенно понравится англичанам.

Ли Чайлдерс: В тот вечер, когда мы приехали, Малькольм и Sex Pistols встретили нас в аэропорту. Они рассказывали о всяких вещах, вроде: «Мы только что снялись в стремном телешоу. Это было в натуре прикольно. Это было в натуре дебильно. Этот парень оказался в натуре сопляком, и мы сказали ему, куда бы он мог отправиться».

После полета мы были выжаты, как лимон, нам все это было по херу. Они повезли нас в Great American Disaster перекусить гамбургерами, это единственное, что мы могли оценить. А потом мы поехали в маленький отель в Южном Кенсингтоне.

Следующим утром, на рассвете, Джерри Нолан, который никогда не спал, наш штатный вампир, пришел в мою комнату с таблоидами. Он швырнул их на мою кровать. Все заголовки вопили: «Sex Pistols: день, когда воздух становится голубым», «Ужас и скандал - Sex Pistols».

Джерри сказал: «Смотри, во что ты нас втянул!»

Я подумал: «Хана, приплыли!»

Малькольм Макларен: Я знал, что шоу Билла Ганди обернется большим скандалом. Я интуитивно верил, что оно станет историческим событием, и во многих отношениях это оказалось именно так, потому что эта ночь действительно была началом - с точки зрения СМИ и публики - того, что стало известно как «панк-рок».

В тот же день прибыли Heartbreakers, отправились в турне и приняли участие в явлении, которое было обозначено СМИ как «панк-рок». Но на самом деле Heartbreakers и Sex Pistols просто собирались в гастроли по стране и не планировали этот спектакль.

Ли Чайлдерс: Мы, американцы, не осознавали, какой властью обладают британские таблоиды и как велика их способность погружать население в состояние помешательства. Во время турне «Анархия в Соединенном Королевстве» случалось, что мэр с кучей копов встречал нас на въезде в какой-нибудь город и отказывался даже пропустить наш автобус за городскую черту.

Зимой, в мороз, в буран, они не позволяли нам даже остановиться в отеле, но еще меньше они готовы были дать нам выступить. Мы закончили турне, проведя, кажется, шесть концертов из запланированных восемнадцати.

С прессой было так: накрывай голову и беги - репортеры постоянно преследовали нас, непрерывно сверкали вспышки.

Джерри Нолан: В турне «Анархия» принимала участие группа Clash, как, впрочем, и Damned. Но Damned сбежали после пары концертов, потому что они были слабаки. Барабанщик Чесоточная Крыса и гитарист Капитан Чувственность были крутыми ребятами, но остальные были кодлой лохов. Они хотели ехать отдельно в своем автобусе. Pistols тоже немного побаивались нас, но они очень старались этого не показать.

Элиот Кид: После того, как Джонни Фандерс познакомился с Pistols, он позвонил мне в Нью-Йорк и долго рассказывал о них. Мы уже кое-что слышали. Мы знали, что Малькольм был в деле и что Pistols приобрели некую известность. Но мы не представляли, как они поют, как выглядят и мы не знали их имена.

Когда Джонни позвонил, я спросил: «Ну, как все прошло?» Он ответил: «И не говори! Это необыкновенные ребята».

Его крепко вставило. Я подумал, что раз уж Джонни считает, что они такие выдающиеся, с ними стоит познакомиться.

Когда я приехал в Англию, я поехал прямо к Heartbreakers. Первым делом спросил их, что собой представляют Pistols, и, так как я сам был вокалистом, спросил Уолтера: «Как тебе Джонни Роттен?»

Он ответил: «Это полный мудак».

И тот действительно был мудаком, совершенным мудаком, каким-то придурком. Не то чтобы он мне не нравился, он вообще никому не нравился. И не то чтобы он сидел сам по себе в автобусе во время турне. Он относился к типу людей, говорящих тебе в лицо все, что они думают.

Я имею в виду все эти маленькие скиновские подъебки, типа кожаных курток, втыкания булавок в уши и манеры спрашивать у меня: «Они крутые ребята?»

Я обычно говорил ему: «Я наваляю по соплям всей вашей группе. Не группа на группу, а я один на всю вашу группу».

Ли Чайлдерс: Heartbreakers могли снести всех на хер, и не только потому, что лучше играли - они шли от ритм-энд-блюза и рок-н-ролла. Они могли выйти на сцену и использовать кучу приемов, а те ребятишки еще не были способны ни на что.

В то время аудитория смотрела на Clash или на Damned просто как на слабую прелюдию. Когда на сцене появлялись Heartbreakers, общая реакция была «БББББББРРРРРРРРРРР!»

Настоящий рок-н-ролл становился реальностью, и это нельзя было победить или обойти. Неважно, видит ли аудитория идею анархии: если бас-гитарист действительно умеет играть на бас-гитаре, а барабанщик - сам Джерри Нолан, тогда все внезапно понимают: «ЭТО ПОТРЯСНО!»

Элиот Кид: Heartbreakers были лучше, но в Pistols было больше ярости. Английские группы строили свой сценический образ в соответствии с тем, что, как они думали, принято в Нью-Йорке, и получался большой перебор. Типа панк, панк, панк, «Talking Heads - это круто? Television - это круто? Blondie - это круто?»

Я хочу сказать, что в основе панка лежал обычный рок-н-ролл. Мы не брали музыку из каких-то новых источников. Люди должны себе усвоить - мы все из одной эпохи и выросли, слушая поп-радио: Бадди Холли, «Эверли бразерс», Литтла Ричарда и Чака Берри. Так что не было новой музыки, мы просто вернулись к трехминутной песне.

Нэнси Спанджен: Панк начался в шестидесятые с гаражных групп вроде Seeds, Question Mark и Mysterians. Панк - это просто настоящий, коренной рок-н-ролл с хорошими риффами, он не похож на буги-рок. Панк-рок не был замысловатой, замороченной музыкой - он не сочетался с синтезаторами, он - настоящий, родной рок пятидесятых и ранних шестидесятых.

Элиот Кид: Единственное, что отличало нашу музыку, - мы загоняли текст в такие пространства, где она до этого никогда не бывала. Искусство становится интересным, когда артист испытывает невероятную боль или невероятную ярость. Нью-йоркские группы жили в мире боли, а английские - в мире ярости. Песни Sex Pistols были построены на гневе, а Джонни писал песни потому, что его сердце было разбито из-за Сейбл.

Малькольм Макларен: Sex Pistols были похожи на New York Dolls. Дэвид Йохансен был похож на Джонни Роттена, Джонни Фандерс был точно таким, как Стив Джонс, Артур Кейн был точно, как Сид Вишес, и в некотором роде, Пол Кук был похож на Джерри Нолана, кроме того, что не был наркоманом.

Поэтому, зная Джона Фандерса, я точно знал, где стоит Стив Джонс, и, зная Дэвида Йохансена, я точно знал, куда собирается встать Джонни Роттен, - они поступали совершенно одинаково.

Каким был Джонни Роттен? Если ты обращал на него внимание, он тянулся к тебе, но если появлялся кто-нибудь, кто любит его сильнее, он тут же бежал к нему. Он не переносил критики точно так же, как Дэвид Йохансен.

Джерри Нолан: Я постоянно видел, как Джон Роттен, Стив Джонс и барабанщик Пол Кук стояли рядом со сценой и изучали нас. Они наблюдали взаимодействие между мной и Фандерсом, темп нашей игры. Потом они вставляли заимствованные у нас комбинации в свое выступление. Потом когда мы уходили за кулисы, они приходили в нашу гримерную и говорили: «Ах вы, ублюдки! Ах вы, подонки!»

Pistols любили нас. Джонни Роттен таращился на меня и говорил: «Нигз, - это моя кличка, - ты самый охуенный барабанщик, из всех кого я когда-либо видел. Я тебя за это ненавижу». Мне было приятно это слышать.

Но я слишком погано себя чувствовал, чтобы кайфовать от турне «Анархия». За две недели до отъезда из Нью-Йорка я пошел по метадоновой тропе, чтобы слезть с иглы. Но я не знал, как тяжело на метадоне. Я начал с тридцати миллиграммов, потом мне повысили дозу до пятидесяти, и я принимал метадон две или три недели. Но я все еще ширялся героином.

Филип Маркейд: Нэнси Спанджен всегда рассказывала мне о своей любви к Джерри Нолану. Однажды ночью она позвонила мне и прорыдала: «Филип, я только что вскрыла себе вены, я хочу умереть, я звоню только для того, чтобы попрощаться с тобой».

Я побежал к ней и совершенно выбился из сил, пока добирался туда, но не увидел ни крови, ни разрезов, ничего. У нее на руке была повязка.

Я сказал: «Ты, блядь! Ты так меня напугала, что я примчался сюда. Ты не вскрывала вены!»

Она ответила: «Вскрывала».

Я сказал: «Дай посмотреть под повязкой».

Она не хотела мне ничего показывать, но после короткой борьбы я схватил ее руку и просто сорвал повязку. Какая там оказалась рана! Это было на самом деле ужасно, а я чувствовал себя - ооох, ооох - полным говнюком. Разрез был жутко глубоким. К счастью, артерия не была задета. Я не мог поверить, что она сама это сделала.

Вскоре после этого она снова позвонила мне и безудержно рыдала. Она сказала: «Ни один ебучий хуй хочет со мной появляться на людях, ни один хуй…»

Я ответил ей: «Послушай, ни один хуй не хочет с тобой выходить на люди, потому что ты джанки, а это стремно, особенно для девушки. Что тебе следовало бы сделать, так это завязать с наркотой, и, наверно, тебе стоит отправиться на каникулы. Уезжай, здесь слишком легко купить дурь».

Она ответила: «Я не хочу никуда уезжать, я не знаю, куда уехать».

Я сказал: «Отправляйся в Англию. У них там сейчас большая хуйня творится. Ты умеешь говорить по-английски, значит, все будет прекрасно».

Ли Чайлдерс: Мы с Heartbreakers пошли домой к Каролине Кун на рождественский ужин. Она была журналисткой, и у нее были деньги. А мы были рок-музыкантами, и денег у нас не было. В Лондоне на Рождество все закрывается. Автобусы не ездят, метро закрыто. Непонятно, заботит ли кого-нибудь, как небогатые люди будут добираться до родственников? Работают только такси, но они берут двойную плату. Мы собрали свои пенсы и взяли такси, чтобы доехать до дома Каролины Кун, потому что там можно было как минимум похавать.

Это оказалось большой подставой. Мы попали. Как и все остальные рок-группы, встречавшие то Рождество в Лондоне. Clash были там, Damned были там, и Sex Pistols тоже были там. Все собрались в доме Каролины Кун. Она пыталась стать королевой панка. Ужасная женщина!

Весь рождественский ужин был организован, чтобы соблазнить Пола Симонона из Clash. С которым она и удалилась. Она его поимела. Вот это класс! Мне так слабо.

О, все вели себя очень хорошо. Они вели себя точно так же, как весь народ в Англии ведет себя на Рождество. Они только выглядели странно, и все. Каролина подготовила все для рождественского пудинга в подвале, или, на ее языке, на первом этаже, так что надо было только поставить пудинг на огонь, и все в ожидании толпились вокруг, но пудинг обуглился раньше, чем его сообразили вытащить. В это время я услышал голос Джима Ривза, струящийся сверху по лестничному пролету и поющий… песни Джима Ривза.

Кто такой Джим Ривз? Эх вы, неофиты рок-н-ролла! Джим Ривз был одним из самых великих певцов кантри всех времен, он погиб в авиакатастрофе в 1964 году. Он пел: «Приблизь свои сладкие губы немного ближе к телефону./Скажи своему другу, который там сейчас с тобой, что ты должна уйти».

И я начал плакать, как я плачу сейчас, потому что я вообще очень сентиментальный. И вот, я поднялся по лестнице на второй этаж, который в американском варианте называется третьим этажом

, и увидел там этого маленького парня: он просто сидел там и плакал. Я присел напротив него. И я тоже плакал.

Когда песня кончилась, я сказал: «Не могу объяснить, что эта песня значит для меня, потому что я из Кентукки и знаю, что моя семья слушает Джима Ривза прямо сейчас. Привет, я - Ли Чайлдерс».

Он ответил: «Привет, я - Сид Вишес».

Джерри Нолан: В Нью-Йорке я много времени проводил вместе с Нэнси, но, честно говоря, я просто ее использовал. У нее были деньги на наркоту, а у меня не было. Она занималась стриптизом и проституцией и очень любила меня. Она всюду бегала за мной хвостиком и всем рассказывала байки о наших отношениях. Истории о сексе, которого у нас никогда не было, были попыткой убедить всех, что я ее парень. Потом, когда я ругался на нее за это, она все отрицала.

Нэнси Спанджен приехала ко мне в Англию после турне «Анархия». Она привезла гитару, которую я заложил в ломбарде. Понятия не имею, как, черт, она выручила гитару, но она сделала это. Я никогда не видел ничего подобного, а я закладывал немало разных вещей. Может, она сделала минет брокеру в ломбарде, кто знает? Но она привезла эту ебаную гитару.

Артуро Вега: В Лондоне я наткнулся на Нэнси. Я просто шел по Кингс-роуд и налетел на нее. Она начала рассказывать мне, как легко живется наркоманам в Англии, потому что правительство само сует тебе в руки наркоту, и как это классно. Мы шли по Кингс-роуд, была суббота, а в те времена по субботам панки махались с модами. Но тогда я про это не знал, а на мне была кожаная куртка. Тут мы увидели модов, шедших нам навстречу, и Нэнси вскрикнула: «О боже!»

Я спросил: «В чем дело?» Она думала, что я в курсе, и сказала: «На нас прут моды!» Я сказал: «Ну и шут бы с ними». Ха-ха-ха! Я же ничего не знал.

Нэнси сказала: «Нет, прячься, быстрее!» И она втолкнула меня в дверь и встала прямо передо мной. Я спросил: «В чем дело? Почему они хотят убить меня?»

Она ответила: «Ох, ты не понимаешь. Они злые!»

Я озадачился: «Что у них тут происходит?»

Моды подошли и попытались вытащить меня наружу и отметелить. Они пытались ударить меня, но там стояла Нэнси. Она стояла передо мной и защищала меня. Да, Нэнси защитила меня.

Ли Чайлдерс: Однажды я шел по Карнаби-стрит и внезапно почувствовал чью-то руку на своем плече. Это была Нэнси Спанджен.

Я спросил: «Что ты здесь делаешь?»

Она ответила: «Я хотела зайти повидать Джерри».

Я сказал ей: «Вали отсюда».

Она сказала: «Я хочу видеть Джерри».

Я сказал: «Нет, нет, нет, ты не можешь, нет!»

Я был в ужасе. Я не мог представить себе ничего страшнее появления Нэнси. Это как если бы дьявол приехал на Карнаби-стрит.

Она сказала: «Джерри - мой друг…»

Я сказал: «Нет, тебе нельзя, тебе нельзя его видеть. Нет. Вали отсюда, сейчас же».

Собственно, Нэнси мне нравилась, но она была джанки, канал наркотиков, человек с самого дна. А я делал все, что мог, чтобы сохранить группу Heartbreakers. Меньше всего мне была нужна Нэнси Спанджен, ходячий геморрой. Она оказывала очень, очень, очень, очень, очень плохое влияние на людей, которые и так были не в себе. Она была катализатором проблем.

Я сказал ребятам, что она в городе, и заявил: «Надеюсь, никто из вас не будет иметь с ней никаких дел».

Джерри Нолан посмеялся. Может, ему и вправду было весело, но при этом все они сделали старый добрый двойной ход джанки: «О, не беспокойся. Мы не будем иметь с ней никаких дел». Наверно, что одновременно все они размышляли: «Где ее найти?»

Малькольм Макларен: Когда Нэнси Спанджен вошла в мой магазин, мне показалось, что это Доктор Случайные Связи послал опасную заразу специально в Англию и специально к моему прилавку.

Я подумал: «Они специально подослали ее, а откопали наверняка в дебрях какого-то ужасного, темного, стремного, маленького клуба в Нью-Йорке! Это чтобы отомстить мне, я уверен».

Я был готов продезинфицировать к чертям свой магазин.

Я сказал своей группе: «Это не к добру, ребята. Это дурная баба».

Естественно, Pistols решили, что я свихнулся.

Но я пытался всеми доступными способами спровадить ее подальше, например, похитить, накачать чем-нибудь и загрузить на корабль, идущий обратно в Нью-Йорк.

Ли Чайлдерс: Как оказалось, Нэнси обрулила Heartbreakers и свалилась прямо в руки Сиду Вишесу. Я увидел ее дня через четыре на какой-то вечеринке, она шла под ручку с Сидом. Я подумал: «Ох, вот черт, о нет, как такое могло случиться? О нет!»

Но она была там, повисла на руке Сида, словно Мисс Пчела-Королева.

Когда я впервые приехал в Лондон, Сид играл на бас-гитаре и пел в группе Flowers of Romance, куда я пытался вписаться менеджером. Я хотел защищать Сида. Он спал со мной, свернувшись калачиком на моих руках. Мы не жили вместе, хотя в какой-то степени жили. Он приходил ко мне, пил пиво или еще что-нибудь, спал. У нас с ним никогда не было секса. Он сворачивался клубком у меня на руках и, как маленький ребенок, спал всю ночь.

Я хотел бы заняться с ним сексом, потому что меня к нему тянуло. Но в то время он был таким ранимым, что даже такой старый развратник, как я, не позволял себе переступить черту. Сид не мог определиться со своей ориентацией - мы много беседовали об этом. Думаю, я мог бы заняться с ним сексом, но на следующее утро он пришел бы в ужас: «Что же я наделал, неужели я извращенец?»

В то время Flowers of Romance почти не выступали, они просто тусовались вместе. Потом Глен Мэтлок ушел из Sex Pistols, или его ушли, и Малькольм пригласил Сида в группу. Сид пришел ко мне и спросил: «Что мне делать?»

Я ответил: «Я не могу решать за тебя, ты должен сделать так, как ты сам считаешь правильным».

В то время Sex Pistols хорошо раскрутились, поэтому я сказал: «Я пойму, если ты не захочешь пробиваться с Flowers of Romance, если ты захочешь войти в группу, которая уже добилась успеха».

Так он и сделал. А Нэнси не то чтобы добивалась именно Джерри Нолана, просто она хотела рок-звезду для ебли и совместного ширяния. Это все, что ей было нужно. Так что Сид ее вполне устроил. На нем она и остановилась.

Филип Маркейд: Нэнси позвонила мне через месяц или два, и у нее уже был британский акцент: «Хэй, Филиииип, это Нонси». Я сказал: «Чего?» А она сказала: «Ты не поверишь, с кем я сейчас гуляю, - я гуляю с СИДОМ ВИШЕСОМ!»

Ли Чайлдерс: После турне «Анархия» Sex Pistols перестали выступать. Это была стратегия Малькольма, по которой они сыграли два-три бесплатных незаявленных концерта. Это оправдало себя: Малькольм был прав. Но у Малькольма были финансовые резервы, и он мог придерживаться такой стратегии. Мы не могли себе этого позволить. У нас было два варианта: или играть, или умереть.

Нам были нужны наркотики, еда, деньги. В то время за нами еще не было ни одной записывающей компании, поэтому мы играли два-три концерта в неделю, и каждый раз собирали полный зал. В Лондоне того времени мы были исключительным явлением.

Но Heartbreakers были джанки, и это всем было отлично известно. Записывающие компании не хотели заключать договор с джанки, потенциальными мертвецами.

Гейл Хиггинс: В то время, когда Крис Стамп организовал для них договор с Track Records, у Джонни Фандерса появилась блестящая мысль изменить название группы на Junkies.

Я сказал: «Это действительно поможет вам по ту сторону границы!» Им нужна была дневная доза, и они ходили в метадоновую клинику, и, конечно, они не могли самостоятельно туда добраться. Они ловили машину туда и обратно. Единственный раз я видел блюющего Джонни и Джонни в ломке - на метадоне, а не на героине. Он копил свои дозы и постоянно принимал больше, чем положено, и ломка была гораздо, гораздо тяжелее… Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО очень плохо себя чувствовал, когда метадон кончался.

Однажды Уолтер позвонил мне и закричал: «Скорее приезжай, скорее приезжай - Джонни синеет, Джонни синеет!» У нас не было денег, поэтому нам пришлось скинуться на оплату такси.

Дело пахло керосином. Потом, конечно, мы задумались: «Кого мы обвиним во всех бедах?» Ответ был таким: «Давайте врагом народа будет Ли!»

Ли Чайлдерс: Track Records предоставили нам очень милую маленькую студию в Сохо, там работал очень милый маленький инженер записи. Я говорил Крису Стампу: «Держи Джонни подальше от героина, травки, кокаина и бухла. Не давай ему ничего, потому что он не просто сидит на героине, он сидит на зависимости».

Через некоторое время я пошел к ним на запись, а у них стояла бутылка «Джонни Уокера», подарок от фирмы. Естественно, Джонни нагрузился по самые брови и работать больше не мог. Я осатанел и стал его бить.

Я просто его отмудохал, хотя надо было бы отмудохать Криса Стампа. Я бил Джонни ладонью, пока он не сказал: «Пожалуйста, не бей меня больше».

Я подумал: «Боже, что же я делаю?» С этого момента я никогда, никогда не поднимал на него руку.

Тот день был потерян. Но потом за пару дней они сделали блестящие записи - из десятки лучших записей за всю историю рок-н-ролла.

Гейл Хиггинс: Задолго до турне я знал, что Джонни - джанки. Тысячи раз мы говорили всю ночь, и он всегда говорил: «Я не хочу быть таким, Гейл, я хочу завязать, я хочу…»

Джонни капитально доставал, не только Джон - любой джанки. Я мог бы написать книгу про джанки. Они все абсолютно, АБСОЛЮТНО похожи друг на друга. Они изматывают человека этими «Я не хочу быть таким, не мог бы ты помочь мне?»

Потом, когда человек теряет терпение, они ищут другого, кто еще может пожалеть их. Так я провел ТЫСЯЧИ ночей, разговаривая с Джонни о проблемах джанки, ТЫСЯЧИ ночей за все эти годы.

С ребятами было сложно иметь дело, потому что и Джонни, и Уолтер, и Джерри - все они были джанки. Билли Рэс был просто очень странный, но я думаю, он тоже употреблял спид и опиаты. Я, можно сказать, работал нянькой - постоянно контролировал их, слушал их нытье на тему, что нет денег, ни на что не хватает денег. Они не могли ничего сделать самостоятельно, и если Джонни не мог или не хотел, из-за этого все остальные тоже не хотели, и, если Джонни получал что-то, все остальные тоже должны были это иметь.

Они всегда убегали искать наркоту за пять минут до начала концерта, и я кусал ногти, теряясь в догадках, будут они выступать или нет. Когда мы приехали в Амстердам, не успел автобус ОСТАНОВИТЬСЯ, как они уже были снаружи…

Ход мыслей Джонни был такой: «Кит Ричардс добился успеха и он был джанки». И я обычно возражал ему: «Но Джон, Кит Ричардс сначала добился успеха, а потом стал джанки, а не наоборот».

Джерри Нолан: Мы много тусовались с Sex Pistols. Именно я посадил Джонни Роттена на героин, я первый ширнул его. Этим я не горжусь. Мне не нравилось чувство, которое я при этом испытывал, и я изменил свое мнение о подсадке других на наркотики. С тех пор я не делал этого. Сида подсадила на героин Нэнси, которую я с ним познакомил. Одно время я колол Сида особым образом, направляя иглу вниз по вене, а не вверх, он еще не знал этого приема. Ему было страшно до усрачки, но он не хотел этого показывать.

Так уж вели себя Sex Pistols. Это все был спектакль. Все было ебаным спектаклем. Они были молодыми. Они были детьми. Мы были намного старше. Когда дело доходило до настоящего вшивого дерьма - типа работу побоку и варим джанк - они пугались.

Ли Чайлдерс: Джонни Фандерс и Джонни Роттен не любили друг друга. Это было у них взаимно. Я знаю из разговоров с ними, что они очень не любили друг друга.

Фандерс считал, что Роттен отвратительный мелкий позер - фальшивый, социальный карьерист, просто мелкий хам. Может, Джонни Фандерс был прав. Не хочу отказывать Джонни Роттену в таланте. Джонни Роттен был сказочно талантлив и мог полностью контролировать зрительный зал. Но у него не было души. Он просто не обрел ее. Он не проникся рок-н-роллом. Он был просто оппортунистом.

Так Джонни Фандерс и смотрел на Джонни Роттена - как на оппортуниста. И я с ним согласен. Роттен увидел свой шанс и ухватился за него. Клянусь богом, в этом нет ничего плохого. Публика - это толпа лохов, которую обязательно кто-нибудь кинет. Но в Джонни Роттене не было ничего настоящего, он не жил музыкой.

Глава 29

Развлекуха с Диком и Джейн

Легс Макнил: Два явления породили идею журнала Punk: учитель Джона Хольмстрема в Школе визуального искусства  Харви Курцман - карикатурист, создавший журнал Mad, и «Go Girl Crazy!» Dictators.

Большой Дик Манитоба: Все время, пока мы писали «Go Girl Crazy!», я не просыхал. Я улегся на пол между двумя унитазами в мужском туалете, потому что пол был кафельный и холодный. Я заснул между двумя унитазами, и они нашли меня там только через несколько часов.

Я всегда был таким: если ты кидал в меня торт, я должен был кинуть в тебя десяток - я должен был превзойти тебя во всем. Я всегда был неуемным.

Вспоминаю, как во время записи «Go Girl Crazy!» я снял со стены огнетушитель, пустил пену - и полностью залил двадцатичетырехдорожечный пульт и почти уничтожил магнитофонную ленту. Я едва не погубил аппаратуру стоимостью в сто тысяч долларов, но каким-то образом дело уладилось. Каким-то чудом. Я чувствовал себя хреново, но потом испытал огромное облегчение, что не все погибло. Но что бы они стали делать? Подали бы на меня иск на миллион долларов? Я не знал, что они сделают.

Легс Макнил: До того, как я услышал «Go Girl Crazy!», я не думал, что кто-то видит мир так же, как мы. После того, как мы услышали запись, мы с Джоном и Джедом повторяли, как испорченная пластинка: «Мы должны найти этих ребят! Мы должны познакомиться с ними!» Мне больше всего на свете хотелось познакомиться с Большим Диком Манитобой. Так что мы создали журнал Punk, чтобы иметь возможность потусоваться с Dictators.

Но когда мы начали тусоваться в «CBGB», Dictator's было невозможно нигде найти.

Большой Дик Манитоба: Dictators появились позже ребят, живших в даунтауне и болтавшихся в Манхэттене, хотя мы первые сделали запись. «Go Girl Crazy!» вышел в 1974 году. Но мы были из Бронкса и никогда не чувствовали себя частью общей тусовки. Нас никогда не считали за своих - у меня было чувство, что нас воспринимали как эдаких хулиганов из Бронкса. Грубая деревенщина. Это было неправдой, но возможно, до некоторой степени нам это помогло.

Энди Шернофф: После «Go Girl Crazy!» я пал духом, потому что «Эпик» нас выгнала. Я думал: «Эх, это я виноват! Я недостаточно хорош».

Честно говоря, первая запись была не такой, как мне бы хотелось. Я хочу сказать, что песни были нормальные. Был дух, но звук… К этой записи надо было относиться с определенной долей юмора, но ведь ее не планировали как шутку. Хотя получилась она именно такой.

Я не знаю, о чем мы вообще думали. Когда мы начинали Dictators, мы выводили Большого Дика в купальном халате и он пел «Wild Thing». Поскольку публика состояла в основном из наших друзей и знакомых, они просто сходили с ума! А почему бы нет? Он был самый горластый парень из всех, кого они знали, а на сцене он был еще горластее.

Большой Дик Манитоба: У меня была репутация разрушителя домов и организатора маниакальных вечеринок. Не понимаю только, почему люди продолжали приглашать меня в гости. Похоже, я был самым горластым, самым шумным и самым неистовым парнем. Однажды мои родители отправились в отпуск во Флориду, и как только они уехали, я обошел все игровые площадки в Бронксе и позвал всех знакомых на большую вечеринку к себе домой.

Мы начали с десяти ящиков пива и сумки с сотней настоящих 714-х квалюйдов. Отличная была штука, «любовное зелье», вызывает сексуальные желания. Тебе хочется сорвать с себя одежду и заорать: «Соси мой хуй!»

Все ели квалюйды и пили - и это была чума. Вспоминаю, что спал с сестрой своего друга, помню двух девушек, лежащих друг с другом в одной кровати, помню кредитки, летящие с двадцать шестого этажа. Вспоминаю два рейда городской службы охраны и один рейд обычной полиции. Помню, как жарил яичницу и ел ее вместе с кусками яичной скорлупы. Не помню как, но к концу вечеринки все драгоценности моих сестры и матери сперли.

Я так обдолбался, что разгуливал в одной красной «ракушке», не считая свастик, нарисованных губной помадой по всему моему телу. Мой друг Клифф очухался совершенно голый, и когда приехали копы, ему пришлось прятаться на лестнице. Мой друг Алекс упал и сломал себе нос, потому что не сообразил, что лицо можно заслонить руками. Вечеринка напоминала картины Феллини и продолжалась всю ночь напролет. С нашего балкона кидались вещами, и к нам опять приходили копы. Ребята написали свинцовым карандашом на стене «Пошли на хуй» и покрыли надпись кремом для бритья, так что потом ее нельзя было счистить.

Следующее утро напоминало фильм о войне: представь, что после пятнадцати минут полной темноты камера показывает восход солнца над полем битвы… Дым рассеивается… И ты видишь разрушения…

От квалюйда я перестал чувствовать собственное тело, и смог простонать Скотту Кемпнеру: «Пойдем, поможешь прибрать…» Но разговаривать я не мог. В течение восьми часов шестеро из нас убирали квартиру и состояние ее улучшилось хотя бы до просто отвратительного. Да, все было настолько плохо. Потом приехали мои родители и обнаружили полный разгром и пропажу драгоценностей, так что это была моя последняя вечеринка в родительском доме. Мне все еще вспоминают это. Моя мать до сих пор говорит: «Твои чертовы друзья! Это все твои друзья!»

Джейн Каунти: Я родилась и выросла в Далласе, штат Джорджия, и коротко описать это место можно так: одиннадцать тысяч человек и один светофор. Это была большая деревня, провинциальный южный городок с грязными дорогами, проехать по которым после дождя было невозможно.

Мы принадлежали к методистской церкви, но потом моя мать стала слушать проповеди того парня по радио и ушла в религиозную секту. Это была одна из правоэкстремистских христианских религий, которые гонят о катастрофах, втором пришествии и о том, что все грешники будут брошены в геену огненную.

Так распалась моя семья. Отец завел роман с шестнадцатилетней парикмахершей. Мы даже не могли нормально отпразновать Рождество. Каждое Рождество мой отец приносил в дом елку и говорил: «Наряжайте елку, дети!»

Мы начинали наряжать елку, а мать вбегала в комнату с воплем: «Это дерево - символ Нимрода, ебущего свою мать!» - конечно, она не говорила «ебущего», она говорила: «Нимрода, женящегося на своей матери, чтобы сохранить чистоту вавилонской династии, и эта рождественская елка ВСЕ ЭТО ОЗНАЧАЕТ! Это символ вавилонской династии! оНА ЯЗЫЧЕСКАЯ! ЭТО ОМЕРЗИТЕЛЬНО!»

Мы все орали, она утаскивала елку наружу, а мой папа втаскивал елку назад в дом и говорил: «Наряжайте елку!»

И мы отвечали: «Пожалуйста, мы не хотим наряжать вавилонский символ дьявола!»

Это было ужасно. Я уехала, потому что не могла больше это выносить. Отправилась в Атланту, работала в компании, которая занималась оптикой, и однажды купила книгу Джона Ричи «Город Ночи». Это стало для меня открытием, потому что в Атланте я стала общаться с фриковыми, безумными трансвеститами, которых однажды заметила, гуляя ночью по городу. У них были длинные-длинные волосы, что-то вроде челок, спускающихся до самого пола. Я сказала себе: «Ха, да это настоящие трансвеститы, такие как в “Городе Ночи” Джона Ричи!»

С одним из трансвеститов, мисс Кокс, мы стали хорошими друзьями; она была одной из тех, кто уговорил меня осветлить волосы. Здесь, в Атланте, была действительно большая тусовка трансвеститов. У них были свои клубы, куда я начала ходить. Ты мог ходить в женской одежде, и это было веселым приключением, потому что по закону, если твои волосы касаются ушей, тебя можно арестовать за гомосексуальность.

Нас постоянно преследовали. Меня ни разу не поймали, я хорошо бегала, и мы всегда брали с собой две пары обуви: туфли на высоких каблуках и кроссовки.

Однажды я гуляла по улице с двумя другими трансвеститами. Мы были одеты очень вызывающе: в ботинках на высоком каблуке, в брюках клеш - и тут в нас начали стрелять.

Мы услышали пули - я повернулась к Дэйзи и закричала: «Они в нас стреляют! Они в нас стреляют!»

Эти ебаные деревенские балбесы вылезли из грузовиков и начали в нас стрелять. Они орали все время: «Ты извращенец? Ты мужик? Ты парень или девка?»

В то время даже другие трансвеститы считали меня странной, все из-за того, что я увлекалась рок-н-роллом. Однажды на вечеринке вышли несколько трансвеститов и начали петь песни Supremes. Я сказала: «Я больше не появлюсь ни на одной блядской вечеринке, где любой ебаный трансвестит может выйти на сцену и сделать хуевую имитацию Supremes, и если кто-нибудь сделает так еще раз, я просто на хуй задушу!»

На каждой вечеринке, куда бы ты не пришел, какой-нибудь трансвестит выходил и начинал петь: «Оооо, бэби любит, мой бэби любит…»

Я вышла и спела Дженис Джоплин.

В конце концов я села на автобус до Нью-Йорка и свалила из Атланты.

Джимми Живаго: Первый гастрольный концерт, в котором я принимал участие с Уэйном Каунти, был заодно и моим последним концертом с Уэйном. Мы играли в каком-то католическом колледже, бог знает в каком захолустье.

Мне кажется, что никто из группы не знал, что мы играем в католическом колледже, и еще мне кажется, никто в колледже не думал, что Уэйн - трансвестит. Зрители совершенно охренели. Они не понимали, что за хуйня происходит и что им теперь делать.

Мы были бухие в соску, нам все было по хую, потому что мы просто не представляли, что нам что-то угрожает. Но когда Уэйн вытащил статую Христа и начал плеваться куриной кровью, исполняя «Storm the Gates of Heaven», и затем в финале песни разбил эту статую Христа, разразилась буря.

Им хватило выше крыши. Понимаете, там, на сцене, был Уэйн, убивающий их бога. Они пошли на штурм сцены, но Питер Кроули, менеджер Уэйна, выскочил на сцену и разбил бутылку, нет, кажется, он достал пистолет, и все замерли. Я спрятался за пианино, сказав себе: «Ну, вот и все, я покойник».

Нам пришлось уебывать оттуда очень-очень быстро.

Скотт Кемпнер: Большой Дик две ночи тусовался в «CBGB», потому что там играл Уэйн Каунти. Ему нравился Уэйн Каунти. Он думал, что Уэйн Каунти действительно забавный. А я ненавидел Уэйна Каунти. Я считал его вульгарным. Мне казалось, что он бесталанный кусок дерьма.

Так или иначе, Большой Дик отправился на шоу. Важной деталью этой истории является то, что взаимодействие между публикой и исполнителем является частью настоящего рок-н-ролла; этот урок мы усвоили у Stooges.

Вроде того, что Уэйн Каунти что-то выкрикивает, и Большой Дик орет что-то в ответ, чтобы завести его, а не чтобы сорвать концерт. Чтобы завести его, чтобы оживить выступление.

Джейн Каунти: Когда той ночью Большой Дик Манитоба пришел в «CBGB», у меня не щелкнуло в голове, что он певец группы Dictators. Я видел их в Ковентри, и они мне нравились. Но я не сложил два и два вместе, тем более представьте: сцена, свет, группа, музыка, и во мне четыре «черные красотки»

.

Все, что я услышал, было «пидор». Это то самое слово, которое выводит меня из себя. Он выбрал именно то слово, от которого я прихожу в ярость. «Пидор!» Да, он знал, что делает.

Понимаете, я из Атланты и привык, что меня преследуют на улицах, что люди стреляют в меня, к такой вот херне. Поэтому моя первая реакция на такие вещи была, знаете ли, схватить что попадется под руку и ударить.

Энди Шернофф: Ричард встрял весьма громко и довольно непристойно. Уэйн Каунти схватил стойку микрофона и с размаху ударил Ричарда по плечу. Со стороны Ричарда не было угрожающих действий, не считая словесной агрессии. Уэйн утверждал потом, что была атака, но это не так.

Джейн Каунти: Я постоянно слышал: «Трансвестит, ебаный пидор!» Я прокричал что-то в ответ типа: «Тупая ебаная задница!» Поэтому когда я увидел, что он идет к сцене, ну, точнее, к пяти «черным красоткам», и орет «пидор», я ждать не стал.

Большой Дик Манитоба: Помнится, у меня не было никаких других намерений, кроме словесной агрессии, я не собирался нападать физически. Но тогда, чтобы добраться в «CBGB» до туалета, приходилось буквально пройти по сцене. Я все еще прикалывался над ним, а он принял какое-то мое движение за угрозу.

Джейн Каунти: Сразу после того, как я схватила микрофонную стойку, в голове у меня мелькнуло: «Не попади по голове, не попади по голове, ударь куда-нибудь ниже, так, чтобы просто избавиться от него, только не убей его!»

Слава богу, я так подумала, хотя и закинулась то ли четырьмя, то ли пятью «черными красотками». Поэтому, когда я махнула стойкой, я намеренно направила ее низко, чтобы ударить его по плечу. Я могла запросто убить его, если бы попала по голове. О боже, даже думать об этом не хочу!

Вначале он упал между столов, а потом прыгнул обратно на сцену и схватил меня. Мы покатились по сцене. Я пыталась избавиться от него, сбрасывала его с себя, а он меня не отпускал. Это было ужасно! Все были потрясены. Дэвид Йохансен стоял на сцене с левой стороны и не мог поверить в то, что происходит. Я была по уши в крови, я была совершенно не в себе. Да, совершенно не в себе.

Боб Груэн: В «CBGB» я стоял сзади, народ волновался, мы не знали, что происходит, было видно только, что в зале царит хаос. Было похоже на бой - люди кричали и шумели. Следующее, что я увидел, - они выволокли наружу Большого Дика Манитобу, в буквальном смысле: его волокли двое парней, он почти висел между ними, и с его головы капала кровь. Они выволокли его за дверь, Уэйн поднялся на сцену и сказал: «Хотите, чтобы я ушел, или вы хотите рок-н-ролл?»

Все начали кричать: «Рок-н-ролл! Давай, Уэйн! Продолжай шоу!» Уэйн продолжил концерт и довел его до конца.

Джейн Каунти: Я была забрызгана его кровью с головы до пяток, покрыта его кровью, и следующая песня была «Rock Me Jesus, Roll Me Lord, Wash Me in the Blood of Rock and Roll».

И все мои друзья стояли и кричали: «Прикончи его, прикончи его, парень, прикончи его!» Они стояли и кричали «Прикончи его!», и большие пальцы их поднятых рук указывали вниз.

Энди Шернофф: Я отвез Ричарда в отделение экстренной помощи больницы святого Винсента.

Скотт Кемпнер: Уэйн сломал Большому Дику ключицу. Если бы удар пришелся по голове, Большой Дик был бы трупом, а расстояние между головой и ключицей не слишком велико, учитывая, что удар был нанесен с размаху и такой длинной штуковиной. По-моему, Уэйн так и не заплатил за это. Он до сих пор в колоссальном долгу перед Ричардом.

Мы отправились на охоту за Уэйном Каунти и его менеджером и каждым, кто решил бы встать на их сторону, - но не смогли их найти. Уэйн спрятался, как маленький ебаный заяц. Потом пришло отрезвление, и мы позволили отговорить себя от идеи отмудохать Уэйна Каунти.

Джейн Каунти: Я слышала, что Dictators за мной охотятся. Я работала диджеем у «Макса», поэтому покрасила волосы в черный цвет и прилепила фальшивые усы. Однажды ночью я пришла на работу, и слышала, как люди говорили: «Смотри, как тот тип похож на Уэйна!»

0

39

На следующую ночь пришли полицейские. Они задержали меня и посадили в камеру с восхитительным трансвеститом с офигенно накрашенными бровями. Сама я была не в женской одежде, но они меня все равно раскусили. Хотя у меня не были накрашены брови, волосы были черные крашеные, и я успела снять фальшивые усы. Все равно я выглядела странно. Копы спросили меня: «Хочешь, мы посадим тебя в особую камеру?» Потому что бандиты в обезьяннике говорили: «Эй, посмотри на себя, ты, пидор!»

Поэтому меня поместили вместе с красавчиком-трансвеститом в отдельную камеру, чтобы защитить от тех, кто хотел нас избить. Я хочу сказать, откуда мне было знать, что Большой Дик Манитоба - не такой, как те урелы? Я думала, что он хочет убить пидора, извращенца, трансвестита, понимаете?

Терри Орк: Все знают, что в мире нет более порочных и агрессивных гомосексуалистов, чем трансвеститы. Побить человека - для них не проблема. Все они сильные - если мужик одевается в женское платье, он должен быть сильным, чтобы выжить в пенном шквале говна, обрушивающегося на его голову.

Боб Груэн: Эта драка стала линией раздела между тусовкой у «Макса» и тусовкой в «CB», потому что Манитоба обиделся, его ранили, вдобавок ему пришлось некисло отвалить за лечение. Кажется, Манитоба предъявил иск, и Уэйну пришлось нанять адвоката, а потом оплатить крупный счет за адвокатские услуги. Для Уэйна был организован благотворительный концерт. Там играло много народу - Патти Смит, Blondie, New York Dolls, Suicide. Сбор от концерта пошел на поддержку Уэйна.

Еще один интересный момент: хотя и раньше на сцене было много геев, говорить об этом громко не было принято. Я хочу сказать, что хотя сам Уэйн, конечно, не скрывал свои наклонности, много других ребят, тусовавшихся вокруг рок-н-ролла, были вроде как гетеросексуальными, мужчины-мачо.

Я чувствовал, что те события были поворотным пунктом, все те парни должны признаться себе и сказать, что Уэйн - наш друг. И мы становимся на его сторону: нельзя приходить в клуб и называть парня пидором. Никак нельзя.

Легс  Макнил: Произошла гомосексуальная революция. Гомосексуальная культура побеждала: Донна Саммер, диско - все это уже приелось. В Нью-Йорке внезапно стало круто быть геем, правда, это больше относилось к ребятам с окраин, которые сосали хуи и ходили на диско. В смысле, чего там, «диско, дисколохи»? Ну их на фиг.

Поэтому мы сказали: «Нет, крутизна не в том, чтобы быть геем. Крутизна в том, чтобы быть крутым, независимо от того, гей ты или нет». Людям это не очень понравилось. Они называли нас гомофобами. А мы были людьми жесткими и отвечали им: «Идите на хуй, пидорасы».

Массовое движение не может быть хиповым. А панк был силен этим. Он был антидвижением, потому что панки с самого начала понимали, что в ответ на призыв к массам приходят скучные лохи, которые хотят, чтобы им указывали, что и как думать. Хип-стиль не может быть массовым движением. Что касается культуры, гомосексуальная революция и другие массовые движения стали началом политкорректности, которая была для нас просто фашизмом. Да, самым настоящим фашизмом. Появилось больше ограничений.

С другой стороны, быть гомофобом было просто нелепо, потому что все наши приятели были геями. Нас их наклонности не напрягали, да чего там, все отлично, еби кого хочешь. Например, Артуро постоянно кормил меня крутыми сексуальными историями. Я отвечал: «Вау, а что было потом?»

Здорово было то, что люди оказались сильнее своего страха. Это время было богато неподдельными открытиями, но не в рамках популярных массовых движений. Меня всегда интересовало, как люди проводят день и чего они хотят, когда гаснет свет: сохранить разум, или потерять его.

Скотт Кемпнер: Дэнни Филдс в своих статьях поливал нас дерьмом, разные люди писали о нас очень злобные вещи, куда бы ты не посмотрел, нас ненавидел весь Нью-Йорк, притом что Уэйн Каунти чуть не убил Ричарда.

У «Макса» состоялся благотворительный вечер в защиту Уэйна Каунти. Дебби Харри приняла в нем участие, но потом извинялась. Ди Ди извинялся, все извинялись, когда поняли, насколько они ошиблись. Никто не знал, что произошло на самом деле, никто не знал правды об этом происшествии, не знал того, что не Ричард напал на Уэйна Каунти, зверски избил его, а потом кричал об этом на каждом перекрестке, а совсем наоборот. Если есть в мире пиздеж, то это именно он.

Энди Шернофф: Обратной стороной этой ситуации стало паблисити. Хорошее паблисити - это хорошая реклама, плохое паблисити - это тоже хорошая реклама, а вот отсутствие паблисити - плохая реклама. Некоторые люди говорили: «Ага, Манитоба надрал зад Уэйну Каунти!» Ходило множество идиотских баек, так что в конце концов история стала легендой.

Джон Хольмстром: Лестер Бэнгс, редактор журнала Creem в Детройте, позвонил нам в «Свалку Панка» и сказал, что Punk - это величайший журнал из всех, которые он когда-либо видел, и что он хочет завязать с Creem и перейти работать к нам.

Правда, думаю, он хотел уехать из Детройта и перебраться в Нью-Йорк задолго до этого разговора. К тому времени в Детройте ничего не происходило. Детройт был одним центров рок-н-ролла в конце шестидесятых - начале семидесятых. Но в 74-75 годах все затихло, и каждый раз, чтобы найти материал для статьи, журналистам из Creem приходилось отправляться в другие города. И Лестер решил завязать с Creem, потому что не мог выносить издателя и хотел стать вольным художником.

Итак, Лестер переехал в Нью-Йорк. В это время, когда отголоски битвы между Уэйном Каунти и Диком Манитобой уже стихали, Лестер принял сторону Dictators. Он написал статью «Настоящие «Диктаторы» - кто они?» Сидя в «Свалке», он писал статью, причем постоянно находился на взводе, будто под наркотой. Он писал и все время слушал диалоги из «Таксиста».

Он прочитал вслух «Настоящие «Диктаторы» - кто они?» в репетиционном зале Dictators, и там же мы сделали снимки борющихся Лестера и Большого Дика. Потом среди нью-йоркской богемы стали распространяться слухи, будто мы собираемся напечатать статью, разоблачающую мафию гомосексуалистов.

Все начали говорить нам: «Для вас было бы лучше не делать этого».

Потом Лестер отказался дать нам разрешение на публикацию статьи.

Лестер пошел на попятный, потому что он не хотел испортить свою репутацию - но речь шла просто о путаной, тупой, безобидной маленькой статье, понимаете? Люди видели в статье больше, чем там было на самом деле. Мы уже сами готовы были отказаться от статьи, если это было нужно для того, чтобы от нас отстали. Статья стала одной из тех вещей, которые помогли порушить наш бизнес. После этой истории многие двери перед нами закрылись. Никто не хотел с нами разговаривать, иметь с нами что-то общее.

«Журнал Punk собирается разоблачить мафию гомосексуалистов», - вот что Лестер говорил людям. А тусовка была такой маленькой, что все слышали его слова. Все испугались. Думаю, тогда многие стали более скрытными.

Я даже не знал, что это за фигня такая - мафия гомосексуалистов. Это было похоже на шутку. Мафия геев? Не было никакой мафии геев! Это была идея Лестера. А крайним оказался журнал Punk.

Боб Груэн: Это было в начале гомосексуальной революции, когда быть гомосексуалом не только значило быть плохим и неправильным, это было незаконно, а избивать геев и унижать всех, кто «не такой», считалось нормальным. Вся эта история стала поворотной точкой. Пренебрежительное отношение к странным людям до этого момента считалось естественным. Но внезапно все изменилось - ты стал понимать, что речь идет о живом человеке, которого можно обидеть, может, о твоем друге.

Джейн Каунти: Мне жаль, что все так получилось, мне жаль, что Большой Дик был ранен, но он в самом деле зашел слишком далеко. Я была на спиде, погрязла в паранойе, моя замешанная на адреналине реакция была молниеносной и автоматической. И пять «черных красоток». Представляете, что это такое - пять «черных красоток»?

Скотт Кемпнер: Нас исключили из всех клубов; любой группе, вздумавшей играть вместе с Dictators, объясняли, что у «Макса» им больше нечего делать, а играть у «Макса» значило очень много. Ричард не мог ходить, ездил в инвалидном кресле на колесиках. Он был в плохом состоянии. Затем мало-помалу мы снова начали играть. Нас приютил «Клаб 82». Потом Хилли сказал: «Черный список? Никто не будет указывать мне, кого можно нанимать, а кого нет. Мне плевать на эту херню».

Он предоставил нам зал на вечер понедельника, и мы побили рекорд клуба по количеству зрителей. После драки и разборок тусовка отвергла нас, мы стали изгоями, а той ночью мы вернулись, нас приняли назад. Потом Карин Берг из «Электра Рекордз» подписала контракт одновременно с Television и Dictators. А потом я подружился с Джоуи Рамоном, и Дебби Гарри, и Ричардом Ллойдом, и Уилли ДеВилем, и Тиной Уэймаут, и Крисом Франтцем. В «CBGB» в то время появилось много доброжелательных и общительных людей, и это было классно. Мне было очень приятно чувствовать себя частью этой тусовки, хоть я и не забывал, насколько тут все по приколу.

Джон Хольмстром: После облома с гейской мафией я понял, что Лестеру Бэнгсу нельзя доверять. И действительно, потом он написал статью «Проповедники “белого шума”», в которой обозвал нас расистами. Фигурально говоря, он нас вымазал дегтем и обвалял в перьях. Я не знаю, зачем он это сделал. Потом я пытался поговорить с ним. Но он просто отмахнулся от серьезного разговора. Он только бросил мне: «Ну, чего ты так распереживался?» Я потом долго не разговаривал с ним. Еще раньше Лу Рид предостерегал меня. Лу говорил: «Не связывайся с Лестером. Он тебя объебет».

Но я махнул рукой: «Ааа, Лестер - классный парень. Лестер - крутой. Он никогда не сделает говна товарищу».

Лу остался при своем мнении: «Берегись, это геморройщик. Держись от него подальше».

Лу оказался прав.

Поймите, мы не были расистами. Но мы не стыдились сказать: «Мы белые, и мы гордимся этим». Подобно тому, как другие говорили: «Мы черные, и мы гордимся этим». Замечательно! Это идеально вписывалось в наш стиль. Я всегда считал, что если ты черный и ты хочешь быть стильным, ты должен стать «черной пантерой» и говорить белым: «Уебывайте отсюда!». И у тебя должен быть пистолет.

Так я понимал крутизну. А если ты белый, ты такой, как мы. Ты не пытаешься стать черным. Мне всегда казалось нелепым, когда белые люди пытались вести себя как черные. Вроде Лестера. Его манера использовать слово «ниггер» была его способом уподобиться черным. Он пытался стать «белым ниггером». Идею «белого ниггера» он взял из пятнадцатого урока руководства Нормана Мейлера, как стать крутым. А мы отрицали эти идеи. Мы отрицали телеги пятидесятых-шестидесятых годов по вопросу, как стать хипом.

Глава 30

Кто сказал, что быть живым - это хорошо?

Ричард Хелл: Я плохо подходил на роль профессионального рок-н-ролльного музыканта. Я думал, что от природы являюсь звездой рока, ха-ха-ха! Думал, что был и останусь звездой рока на всю жизнь, ха-ха-ха!

В самом начале выступления вызывали во мне бурю чувств. Я получил именно то, что хотел. Бывали дни, когда я чувствовал себя королем вселенной. Я жил в мире, рожденном моим воображением.

Но это ощущение очень быстро притупилось. В музыке я стремился к странным вещам, и они не враз получались. Кроме того, мне не нравится ездить. И я не понимаю, как исполнителю общаться с залом, по крайней мере, если этот исполнитель - я.

Мне никогда не нравилось ходить на концерты. Я не понимаю, на фига на концерте нужны зрители. На самом деле не понимаю. На концертах я не ощущаю единения, хотя слышал, как его описывают другие люди. Я чувствовал единение на вечеринках: я люблю доброжелательное настроение и то, как все заводятся к концу первого часа, но во время концерта я не чувствую ничего такого. Мне не нравится толпа людей, которые смотрят на меня, когда я стою на сцене, - меня это напрягает. Я презирал всю эту систему. Слишком ясно было, что в ней нет ни хуя ценного.

Боб Куин: Я видел Heartbreakers, когда они выступали в «CBGB». Они начали играть, и прямо в середине фразы «Going steady, going steady» изо рта у Хелла выпала жвачка. Я сказал тогда: «Этот парень - звезда».

Однажды, когда Ричард уже ушел из Heartbreakers, они с Терри Орком пришли ко мне домой. Меня колбасило из-за того, что я разбежался с подругой. Я был пьян вусмерть, а они были под кайфом. Я ставил разные записи, а потом моего градуса хватило, чтобы дать Хеллу послушать группу, в которой я играл в 1969 году, - несколько выездных концертов, где я исполнял «Johnny B. Goode» и «Eight Miles High». Тогда еще делали неумеренно длинные соло, и, мне кажется, Хелл внезапно понял, что это его стиль.

Когда кассета кончилась, Хелл спросил у меня: «Ну что, хочешь играть в моей группе?»

«Эй, что ты сказал?» Я был и вправду удивлен. Много лет рокеры относились ко мне, как к прокаженному из-за того, что я отказывался сменить свой прикид.

Но и Хелл намаялся с моим внешним видом. Чтобы соответствовать его требованиям, я стал вместо обычных рубашек на пуговицах носить майки под спортивной курткой, но Хелл часто рвал майки в клочья. Однажды, когда мы ехали в такси в «CBGB», он поджег мою майку. Она была из горючей ткани, и огонь стал быстро распространяться. Стащить с себя горящую майку - нетривиальная задача. Ради Хелла я отрастил бороду. Я позволил ему себя постричь, но только один-единственный раз. Он укоротил мои и так недлинные волосы и настриг несколько проплешин по всей голове, что я не оценил. За всю мою жизнь со мной так не обращались даже в бакалейных лавках.

Он постоянно дергал нас по поводу внешности. Он говорил: «Я не хочу, чтобы вы все выглядели так, как я, внешность должна стать заявлением».

Я возражал ему: «Хорошо, вот тебе заявление: посмотри, вот дебильный на вид хиппи Марк Белл, вот черный растаман и вот я, вылитый обезумевший страховой агент».

Он проворчал: «Ну точно, ты выглядешь как профессор или страховой агент, в этом стиле».

Я сказал: «Точно! Есть ли в «CBGB» кто-нибудь, похожий на нас? Нет? Тем лучше, хотя, может, и хуже».

Он сказал: «Что бы ты ни делал - похоже, ты стремишься к безликости. У тебя когда-нибудь была машина, Боб?»

«Конечно», - сказал я.

Он сказал: «Держу пари, что она была коричневая или серая».

Я подтвердил: «В точку! Она была коричневая».

Но до определенной стенени он относился ко мне терпимо, и в то время он больше верил в меня, чем я сам. Мне бы хотелось думать, что с моим безграничным талантом я бы рано или поздно поднялся к вершине и получил признание, но это далеко не факт. Даже критика Ричарда значила, что у него больше веры в меня, чем у меня самого. Моя самоуверенность была на уровне плинтуса. К тому времени мне уже стукнуло тридцать три, и я играл с 1958 года.

Айвен Джулиан: Когда я шел на репетиционную базу в «Дейли планет» на Тридцатой улице, я не знал, чего ждать. Вошел я в студию и увидел Марка Белла, который сидел в углу и глушил водку. Рядом с Марком сидели две цыпочки, блондинка и рыженькая, ростом около семи футов каждая, в крупноячеистых чулках: они передавали бутылку по кругу и материли друг друга. Две цыпочки бились за Марка, ха-ха-ха!

Я не сразу врубился, где Ричард Хелл, потому что процессом руководил Боб Куин, а Ричард просто сидел. Ричард был бас-гитаристом, а Куин - лид-гитаристом, поэтому я принял Боба Куина за Ричарда Хелла.

Терри Орк: Когда мы первый раз встретились с Лестером Бэнгсом, я сказал ему, что спал с Лу Ридом, и это произвело на него большое впечатление. На самом деле я никогда не спал с ним. Но каждый раз, когда Лестер видел меня, он говорил: «Это тот самый парень, который ебал Лу Рида!»

Лестер жил какое-то время у меня, и его сильно зацепило видение мира Ричарда Хелла, а также его представление о музыке и поэзии - Лестеру нравилось то, что предлагал Хелл.

Лестер Бэнгс: Я долго и с нетерпением ждал возможности взять интервью у Ричарда. Тусуясь в «CBGB», я стал по-настоящему близким другом Ричарда и всех членов его группы, достаточно близким, чтобы заслужить право на интервью, когда их альбом «Blank Generation» в конце концов вышел в свет и оказался одним из самых бешеных прорывов рок-н-ролла в том году.

Но в музыке Ричарда и в его характере было много того, что меня тревожило: я чувствовал, что когда он стоит на сцене, он поет не столько ради общения со зрителями, сколько для себя самого; мне смутно казалось, что ему не приходится, подобно Игги или Стиву Бейторсу из Dead Boys, резать свою плоть, чтобы создать ауру боли и некайфа. То же ощущение появляется от жуткой обложки его альбома, на которой самые пронзительные глаза в рок-н-ролле низведены до уровня обдолбанной жабы.

Ричард Хелл (из журнала Punk, интервью Легса Макнила): В основном, у меня есть одно чувство… желание уйти отсюда. И все остальные мои чувства рождаются по ходу анализа того, почему я хочу уйти… Понимаете, я всегда чувствую дискомфорт, я просто хочу… уйти из комнаты. Это не желание уйти в другое место или найти другие ощущения, ничего в этом роде, это просто потребность уйти «отсюда».

Л.М.: Где ты чувствуешь себя хорошо?

Р.Х.: Когда сплю…

Л.М.: Ты рад тому, что появился на свет?

Р.Х.: У меня есть некоторые сомнения… Ты когда-нибудь читал Ницше?

Л.М.: Ха-ха-ха!

Р.Х.: Легс, послушай меня: он говорит, что все, что заставляет тебя смеяться, что кажется забавным, указывает на чувства, которые уже умерли. Каждый раз, когда ты смеешься, это чувство, серьезное чувство, которое прекратило жить в тебе… И это причина, по которой я считаю, что и ты, и все остальное так забавно.

Л.М.: Дааа, я тоже так думаю, но это не забавно.

Р.Х.: Это причина, по которой у тебя не остается чувств [истерический смех].

Лестер Бэнгс: Для протокола: мне бы хотелось, чтобы все, кому это небезразлично, знали, что я не считаю жизнь непрерывным погружением. И даже притом, что смерть действительно ужасна, то, что Ричард Хелл восхищается смертью, я считаю идиотизмом… И всякие там ричарды хеллы - это куриное дерьмо, которое низводит драгоценный дар до ерунды, и они не заслуживают, чтобы им верили, и следует пробудить их шоковой терапией или каким-нибудь другим насильственным образом.

Или так, или отшлепать и положить в кроватку.

Ричард Хелл: Мне всегда казалось, что все, что я делал, было попыткой быть точным и честным, что бы это ни значило. У меня было полное ощущение - основа моего поведения - того, что все вопросы уже обсуждались, и меня это, собственно, не волнует.

Когда наступает время окончательного анализа, мне становится все равно. Это и есть тема песни «Blank Generation». Я всегда принимал точку зрения, обратную той, которую занимал человек, пытавшийся анализировать песню, так что я обдуманно давал столько самостоятельности, сколько было возможно: «Я принадлежу к -- поколению».

Фишка в пустоте. Пустоту нельзя неправильно понять. Что бы вы ни подумали, все будет правильно, ха-ха-ха!

Мэри Хэрон: Я не была идеалисткой, меня тоже достала культура хиппи. Эти люди пытались удержать все те же идеи мира и любви, но эти идеи к тому времени сильно обесценились. Кроме того, наступила эра настоящего хип-капитализма, и на «мир-любовь» спроса не было. Тема была исчерпана, но так как хиппи стояли за добро, ни один человек не мог встать и сказать: «Это было, и это кончилось».

Это выглядело так, будто обязательно надо быть заботливым и хорошоим оптимистом. И верить в мир и любовь. Может, я и была именно такой, но меня бесило, когда мне указывали, во что верить. Мне не нравилась культура хиппи, я считала ее тошнотворной, ханжеской, сентиментальной, культурой с улыбкой дебила. Ричард Хелл пришел и сказал: «Вот какими мы стали, мы пустое поколение. Все кончилось».

Это пробирало. Самым захватывающем было то, что мы двигались навстречу будущему, неизвестному будущему. Мне казалось, что все вокруг новое - не было определений, не было границ, это было просто движение вперед к свету, это было просто будущее, где все новое, нет правил, нет ничего, нет определений. «Кто мы? Мы не знаем».

Многие годы я не понимала, что это нигилизм. Или что-то похожее.

Ричард Хелл: Мне приклеили ярлык нигилиста и солипсиста; значение второго слова мне пришлось искать в словаре. Это слово означает человека, верящего только в себя, ха-ха-ха! Прямо в точку.

Биби Бьюэл: «Blank Generation» - один из моих любимых альбомов всех времен. И я думаю, что Ричард Хелл был просто… пожалуй, я хочу сказать, он был как идеал мужчины. Но мне всегда было слишком страшно заговорить с ним, потому что он был слишком крутой. Он был как Боб Дилан. Мне казалось, что он с другой планеты. Он был чертовски красив; я хочу сказать, давайте посмотрим правде в глаза, он был настоящим мужчиной и красивым парнем. Он был по-настоящему горячий, совершенно сумасшедший, прямо как на сцене, ладно, бог с ним.

Я просто немного вроде как тусовалась рядом с ним и надеялась, что он заговорит со мной. Иногда он говорил: «Привет, Биби!», а я отвечала: «Привет!»

Да уж, выглядело не особенно. Люди говорили: «Что за дела с Ричардом Хеллом? Ты дружила с Микки Джаггером, ты жила с Тодом Рандгреном, ты знаешь всех на свете, и ты боишься Ричарда Хелла?»

Я отвечала: «Не знаю. Не знаю».

Айвен Джулиан: Вокруг Ричарда всегда крутилось много разных подруг, и он их использовал, чтобы раздобыть наркоты, понимаете? Они доставали для него наркоту и занимались с ним сексом. И если какого-то компонента не было, Ричард, насколько я понимаю, считал, что подруга очень занудная.

Айлин Полк: Эния Филипс была прямо помешана на Ричарде Хелле. Она хотела вскрыть себе вены перед ним, и хотя ей не хватило духу на поступок, зато вполне хватило на разговоры: «Я собираюсь покончить с собой».

Но с ним такие телеги никогда не катили. Его не проняло. Он болтался с ней, она платила за наркотики - и потом он уходил и зависал с кем-нибудь еще. Он на самом деле над ней смеялся. Но она его любила. Однажды ночью у «Макса» Неон Леон говорил мне, что не может смотреть, как Эния разрушает себя из-за Ричарда Хелла. Потому что она на самом деле плакала, и резала вены, и делала всякие глупости, чтобы привлечь его внимание, и это никогда не прокатывало. Ричард Хелл был единственным человеком, перед которым она унижалась. Она всегда была на высоте, но в ее отношениях с Ричардом Хеллом все было наоборот.

Дебби Харри: Я познакомилась с Энией сразу после того, как она появилась в Нью-Йорке, потому что там не было других девушек, с которыми можно было бы потусоваться, поверьте мне. Там крутились в основном ребята, а немногие женщины, которые там были, кажется, были не в курсе, что они женщины.

Но Эния была великолепна - очень язвительная, с великолепным холодным чувством юмора, очень красивая и потрясающе стильно одевалась. Она одевалась, как шлюха. Мы все в некотором смысле одевались в той же манере, мы всегда ходили на шпильках. Но Эния смотрела на вещи шире. Она глядела на все с совершенно другой точки зрения. Она была очень собранная; она не была слабонервной, давайте определим это так, ха-ха-ха!

Деймита: Как-то в «CBGB» Эния Филипс пристально взглянула на меня.

Она спросила: «Что ты сейчас делаешь?»

Я ответила: «Ничего».

Она предложила: «Хочешь, пойдем ко мне, расслабимся и выпьем кофе?»

Я сказала: «Пошли, а сигареты у тебя есть?»

Она сказала: «Я как раз собиралась купить блок».

Мы купили блок сигарет и пошли к ней домой, что-то разогрели, перекусили и выпили. Она сняла все цепи, которые были у меня на талии, и надела на меня кожаный ошейник и браслеты на лодыжки, дала мне кожаное белье и маленькую кожаную жилетку. Я сказала ей, что я стриптизерша, и она сказала: «Станцуй для нас».

Я танцевала в гостиной для них обоих: для нее и ее друга, Диего Кортеса. Они просто сидели на диване, курили сигареты и смотрели на меня. Потом Эния спросила: «Тебе бы хотелось пойти со мной в постель?» Я сказала: «Конечно!» Тогда она сказала: «Тебе придется спать в этой постели». Она держала меня прикованной в течение нескольких дней, Диего приходил и проводил со мной все ночи, прыгал на мне и ебал меня, что казалось мне очень прикольным, потому что я не могла ничего сделать, даже если бы захотела. В этом было что-то романтическое. Я думала: «О! Декадентский Нью-Йорк».

Сильвия Рид: Мы с Энией познакомились на Тайване. В школе мы выделялись из массы, потому что Эния очень тонко чувствовала стиль, а я была интеллектуалкой, что-то вроде книжного червя. Так что люди не знали, как нас понимать. Мы были странной парой, и мы всегда были вместе. Неразлучны.

Когда я закончила школу, мой папа служил чиновником на Гавайях, и Эния приехала пожить к нам. Тогда мы и разработали план - она собиралась поехать в Нью-Йорк и стать модельером, а я хотела быть ее ассистентом. Это была фантазия в стиле «Cosmo Girl», что-то похожее на: «Я собираюсь выйти замуж за рок-звезду, я собираюсь познакомиться со всеми, у нас так много знаменитых друзей, они выпускают записи, я оформляю обложки альбомов, и мы ездим в турне, и я делаю все, и я разрабатываю дизайн всего». Такой вот план. Все это она придумала.

Айлин Полк: Эния стала принимать наркотики. Я не уверена, что это Ричард Хелл подсадил ее, но я знаю, что они употребляли наркотики вместе. Мне нравился Ричард Хелл, но он всегда рассказывал мне грустные истории. Он был всегда типа: «Я в такой депрессии. Жизнь - просто помойка. Я никак не могу собраться. Посмотри на меня - у меня рубашка порвалась».

Я отвечала ему: «Ты ведь сам разорвал рубашку, чтобы выглядеть как панк». Все эти ребята - Ричард Хелл, Джонни Фандерс и Ди Ди - все находились в таком «Джеймс-Дин-страдающая-душа» образе. Джонни, Ричард и Ди Ди, все они делали вид страдальцев: «меня может спасти только женщина». И все женщины попадались на крючок. Они сначала покупали им выпивку, потом они вместе покупали наркотики, а потом все шло обычным путем. Потом женщин бросали, и тогда они шли к следующему парню.

Сильвия Рид: Мы с Энией познакомились с Лу Ридом одновременно, это случилось в одном баре на Восьмой авеню. Мы вошли в бар, Эния увидела его и сказала: «Это он! Я пойду и познакомлюсь с Лу Ридом».

Она подошла к Лу, и я действительно удивилась, потому что думала: «Нет, даже Эния на это не решится». Но она подошла. Она  заговорила с ним, а я отвлеклась от них на какое-то время. Но позже Лу увидел меня на противоположном конце зала, и Эния сказала: «О, я хочу, чтобы ты подошел к ней». Он перешел зал, и мы проговорили всю ночь, и начали по-настоящему спорить друг с другом.

Лу был очень, очень, очень умным, и я считала себя тоже очень, очень, очень умной, но Лу дал мне понять, что я до него не дотягиваю. Он постоянно делал так, но не в такой доброжелательной манере, а тогда он сказал так, просто чтобы повеселиться. Но я не собиралась давать ему возможность думать, что он - этакая богатая, знаменитая рок-звезда, которая произвела на меня сильное впечатление.

Но Эния все больше и больше сходила с ума, потому что Лу разговаривал со мной. Потом, после этой первой ночи, когда мы познакомились с Лу, я решила узнать его адрес и написать ему письмо - не телефонный номер, письмо. Той ночью, когда мы познакомились с Лу, я трепалась о литературе и всяких книгах, так что мне хотелось написать письмо и снова с ним встретиться. Эния убеждала меня: «Не делай этого. Он решит, что ты и впрямь тупая».

Несмотря на советы Энии, я взяла у Диего Кортеса адрес Лу и написала ему письмо. Лу позвонил мне, и мы стали встречаться.

Айлин Полк: Эния вела дневник, который хранила в ванной, рядом с унитазом, так что, если вы шли в ее ванную, можно было не брать с собой журнал, а почитать ее дневник. Каждому парню, с которым у нее был секс, в дневнике давалась оценка. И она писала о них очень оскорбительные вещи. Она ставила людям оценки: четыре звезды или три больших пальца, опущенных вниз. Каждого, с которым она спала, она детально описывала в дневнике: «У него не стоял, его член был вот такой…»

Сильвия Рид: Когда Лу первый раз пришел к нам в квартиру, он втихаря украл два дневника Энии, потому что подумал, что это мои дневники. Я потребовала дневники обратно, он их отдал, и я передала их Энии - она пришла в настоящую ярость.

Но Эния хотела, чтобы люди узнали, какая она, для этого она и оставляла свои дневники в ванной. Хочу сказать, обычно она вела себя так: вызывающе одевшись, она подходила прямо к парню, очень раскованно становилась прямо перед ним и в лицо спрашивала: «Привет, я Эния, что ты обо мне думаешь?»

Я пыталась соревноваться с ней, но мы явно были в разных весовых категориях. Вот почему она почувствовала себя униженной, когда я стала встречаться с Лу. Потом нас выселили, и я отправилась в Денвер навестить своих родителей. Все это время Эния безумно на меня злилась. Она никак не могла привыкнуть к тому, что я встречаюсь с Лу. До конца примириться с этим она так никогда и не смогла.

Когда я вернулась из Денвера в Нью-Йорк, я совершенно не представляла, чем заняться. Пошла в «CBGB», и Ричард Хелл сказал мне: «Э, давай ты снимешь квартиру в моем доме».

Когда я разобралась с переездом, я зашла к Энии, чтобы позвонить Лу, потому что у меня в квартире не было телефона. Она разозлилась, но я все равно позвонила. Лу очень обрадовался, когда услышал меня, и мы договорились встретиться вечером в «Фебе».

Но он не пришел, и я очень на него разозлилась. Я позвонила ему, а Лу сказал: «Да понимаешь, я собирался к тебе, но зашли ребята, и нам пришлось поработать».

Я была в ярости, поэтому обругала его и повесила трубку.

На следующее утро раздался стук в дверь: это был Лу. Он несколько часов ждал снаружи, чтобы попасть в мой дом; если вы помните, там не было звонка, и приходилось звонить с улицы по телефону. Так как у меня тогда не было телефона, Лу пришлось несколько часов ждать снаружи, пока кто-то не вышел из двери.

Лу спросил: «Хочешь поехать в Монреаль?» Это гораздо круче, чем банальное: «Хочешь сходить в кино?» Я ответила: «Конечно!» После этого мы долго были вместе.

Боб Куин: Сильвия привела Лу Рида в «CBGB», чтобы посмотреть Voidoids. Когда я сошел со сцены, он сгреб меня и сказал: «Ты охуенно великий гитарист!» Что мы тусовались вместе, когда он был в Velvets, он так и не вспомнил.

Я сказал: «Ну, здорово слышать от тебя такие приятные вещи, потому что в свое время ты оказал на меня большое влияние».

Он сказал: «Это все дерьмо, а вот ты - охуенно великий, ты - ля-ля-ля».

Он говорил: «Я надеюсь, ты сам понимаешь, что никакая вы не группа. Смысл музыки - в силе и власти, и ты должен просто прийти к этому и привести всю группу. И еще ты должен перейти на другую сторону сцены и выдернуть вашего гитариста из его убожества».

Я сидел с ним за столом, и кто-то прошел мимо; на секунду я отвел взгляд в сторону, и он сказал: «Черт побери, смотри мне в глаза, когда я говорю с тобой, или, да поможет мне бог, я дам тебе в морду».

Я засмеялся.

Он сказал: «Кончай смеяться, я говорю совершенно серьезно. Если ты еще раз посмотришь в сторону, я дам тебе в морду».

А ведь он только что гнал мне, какой я великий! После таких слов я не спускал с него глаз.

Айвен Джулиан: Я был в группе новичком. Вначале Ричард Хелл относился ко мне довольно прохладно, но потом он стал брать меня с собой, он брал меня к «Максу», мы там бесплатно ели, и там я однажды видел, как он шел на выход и поджег сигаретой свои волосы. Мне было лет двадцать. Однажды ночью Ричард оставил меня с Терри Орком, который усердно накачивал меня бухлом. Потом Терри спросил: «Эй, хочешь, пойдем ко мне, послушаем музыку?» Я подумал: «Вау, какой славный парень».

Мы отправились на его чердак в Чайнатауне, он включил музыку, потом принес еще бухла и какой-то фигни, и я внезапно просто отрубился, БУМ, на постели. И вдруг этот волосатый шарик падает на меня сверху. Я растерялся: «Эй парень, что за дела?»

Он пытался снять с меня штаны. Я сказал: «Терри, я сейчас сблюю. Выпусти меня отсюда». Он потащил меня в туалет. Но пока я облевывал туалет, Терри все время пытался снять с меня штаны. Я сопротивлялся: «Парень, нет, я этим не занимаюсь».

Я убежал оттуда буквально с полуспущенными штанами. Было морозно, на мне не было ботинок, сверху - только рубашка, какая-то такая фигня. Я прибежал к дому Ричарда часов в пять утра. Рассказал Ричарду всю историю, и он сказал: «Да, Терри, он такой». Я спросил: «Зачем ты меня с ним оставил?» Он сказал: «В смысле?»

Он вообще был рассеянный.

Но в конце концов Ричард сказал: «Ладно, приходи, поживешь у меня». У него была свободная комната и все, что надо; я переехал к нему, и потом все думали, что мы какое-то время были любовниками, ха-ха-ха! Самое страшное в жизни с Ричардом было, когда я вошел в дверь и увидел, что Ричард лежит в ванне совершенно обдолбанный, а вода уже почти накрыла его рот. Я схватил его за руки и подтянул вверх. Он немного пришел в себя и сказал: «Угу». Я сказал что-то вроде: «Извини, но ты вроде как тонешь».

К счастью, нас услышали Clash, мы им понравились, и они пригласили нас в Англию играть у них на разогреве.

Ричард Хелл: В наше первое турне по Англии мы отправились с Clash в 1977 году. Я пошел на это дело в трезвом уме, но поскольку еще не знал, чего ждать, турне оказалось совершенно убогим. С одной стороны, я не знал, где вырубить дури, и маялся от этого, с другой стороны британская публика была совершенно ужасной. Абсолютно мерзкой. Знаете, это было на безрыбье. И хотя я старался видеть в этом светлую сторону - что это британский способ сказать «Мы вас любим» - но это капитально доставало.

Боб Куин: Мерзкое ощущение, когда каждую ночь тебя заплевывают, и не обязательно от восхищения. В начале концерта, по крайней мере, в нас плевались пивом. Но когда пиво кончалось, они начинали просто харкать кто во что горазд. Иногда, когда я пел бэк-вокал, харчок прилетал мне прямо в рот. Каждую ночь, приходя в отель, я чистил одежду, оттирал гитару и надеялся, что наутро, к нашему отъезду вещи высохнут.

Когда тебе в голову попадают полными банками пива, настроение портится. Эти банки были как пушечные ядра, и мою душу трогала самоотверженность, с которой зрители по своей воле жертвовали таким количеством пива, чтобы ранить музыкантов. У них получалось. Если каким-нибудь предметом попадали в Айвена, он просто швырял его обратно в публику; но в чем фишка: он ведь мог попасть, например, в девятилетнюю девочку или еще в кого-то, кто ничего плохого не делал, так вот, я всегда смотрел в оба, кто в зале чем занят.

Это был один из концертов в Дерби - Лестер тоже был там, но он так надрался, что, когда потом мы с ним говорили о том случае, он ничего не мог вспомнить, хотя находился в центре событий. Так вот, нас поливали матом. Какой-то парень в первых рядах держал большую банку с пивом, он просто кинул ее в меня, как будто я был пожарным краном, и промочил меня насквозь. Меня стукнуло банкой, я был весь мокрый, и я видел этого пацана с мощным пластиковым биноклем. Мы только что допели песню, и вдруг я увидел человека, который приготовился что-то в меня кинуть, и я сказал ему: «Не делай этого». Он что-то швырнул мне в голову, и тогда я вынул штекер из своей гитары - это был «Фендер», по форме вылитая бейсбольная бита. Я пошел в зал, и с размаху охерачил гитарой человек семь-восемь. Я трус, я полный трус, я хилый парень, я просто вышел из себя - но им это очень понравилось. Они это очень любили.

Впечатление было ужасное.

Ричард Хелл: Куин маниакально заботится о своих гитарах. На сцене он обычно отодвигался назад как можно дальше, он хотел быть подальше от зрителей, которые плевались в музыкантов. Но кто-то попал в его гитару большим, густым харчком. Он видел, кто это сделал, и гитарой сломал тому парню челюсть.

Так вот, этот парень потом пришел к нему за кулисы, чтобы спросить автограф! Они были чокнутые, они были похожи на британских футбольных фанатов, озверевшая публика, классический случай. Они хотели кайфа, агрессии и мерзости, стать берсерками, понимаете?

Еще доставало, что первая песня Clash называлась «I'm So Bored with the USA» - «Мне так надоели США». И мы, естественно, не могли не принимать эту песню на свой счет. Хотя мы и не отождествляли себя с США.

Боб Куин: Никто не шел на концерт, чтобы увидеть нас. Они были из Англии, они придумали рок-н-ролл, и они не хотели нас. И они скандировали: «Нам так надоели США».

Я думал, что как ребята Clash приятные, но в них было столько же музыкального эгоизма, сколько у Ramones. Вдобавок они пытались вставить в свои ебаные песни тему социальной справедливости, но вряд ли в этом они что-то понимали. Лично мне их музыка казалась просто гнусной. Я покупал их альбомы только из-за того, что Лестер их обожал. Я тоже пытался полюбить эту муру, но не нашел у них ничего, что могло бы мне понравиться.

Айвен Джулиан: Вы можете себе представить: каждый день в восемь утра мы набивали собой маленький автомобиль, зная, что в семь вечера мы будем по уши в слюне и мокроте? Кроме того, Ричард был совсем плохим из-за наркоты…

Ричард Хелл: Ох, мне было так погано, я не хотел никого видеть, лежал в кровати, потел и блевал.

Я пошел в аптеку и купил какую-то дрянь, которую мне там посоветовали, кажется, с кодеином - ужасную темно-коричневую дрянь, похожую на блевотину. Я попытался взять несколько флаконов.

Мы путешествовали в исключительно убогих условиях. Мы разозлились на Sire, потому что у них был дорожный менеджер на тачке, а мы вчетвером ехали в тесноте в мини-каре - не в микроавтобусе, а в малельком автомобиле, в котором сзади приходится сидеть на бугре карданного вала, и коленки оказываются выше ушей. Мы три недели мотались по всей Англии, замаринованные в этом мини-каре. Это было действительно убого.

Боб Куин: Я никогда бы не стал джанки, потому что я всегда смотрел «Dragnet» - и я знал, что если ты покуришь марихуаны, то через две-три недели ты будешь грабить банки.

Первое английское турне было запредельно кошмарным, потому что когда у нас случался свободный день, - а мы путешествовали по всей Англии - нам приходилось возвращаться в Лондон, где в то время были дружки Ричарда, Heartbreakers. Нам надо было переться к черту на рога в Лондон, чтобы Ричард мог с ними потусоваться. Ричард был совершенно не в себе: однажды он не смог дождаться, пока мы доедем до отеля. Он сказал: «Я схожу здесь». Потом, на светофоре, он выпрыгнул из машины, и нам пришлось тащить его вещи в отель.

Ричард Хелл: Я постоянно чувствовал себя разбитым и больным. И все, что происходило в Англии, было совершенно чуждым. Я знал, что мы не можем понравиться этим детям. Потому что я был там, где Clash и Sex Pistols были четыре года назад. Было ясно, что эти дети никогда не смогут проникнуться тем, что я делал, потому что все, чего они хотели, - достичь крайних степеней идиотизма. Понимаете, целеустремленно быть настолько кошмарным, мерзким и слабоумным, насколько ты можешь, а я к тому времени уже закончил эту игру.

Конечно, я все еще мог быть мерзким и слабоумным, но к тому моменту мне это уже надоело.

Глава 31

Падение

Джим Маршалл: Среди ночи я часто звонил Лестеру Бэнгсу в офис журнала Creem. Например, часа в два. Я всегда страдал бессонницей, даже когда был ребенком; так вот, я звонил Лестеру, потому что он все ночи напролет сидел в офисе. Однажды ночью, когда я очередной раз позвонил ему, он дал мне послушать пробную пластинку первого альбома Патти Смит, Horses, запустил ее по телефону - всю целиком, от начала до конца.

Поэтому я купил Horses в день выхода альбома. Музыка Патти меня полностью захватила. Я заказал по почте ее сингл «Piss Factory», и он мне очень понравился. Но потом меня разочаровал ее второй альбом, «Radio Ethiopia». Он был несколько более коммерческим и несколько более авангардистским - коммерция и авангард в одном флаконе. Я не врубился. Я не знал, что с ним делать.

Легс Макнил: Когда Патти Смит писала в студии альбом «Radio Ethiopia», меня послали взять у нее интервью для передовицы в Punk. После интервью с Лу Ридом наша техника вовлечения людей в разговор строилась на том, чтобы вместе потусоваться, нажраться в стельку и подождать, пока все выродится до полного отупения.

Вообще, интервью Punk - достойный повод, чтобы схлопотать по ушам. В те времена я просто снова и снова задавал одни и те же тупые вопросы: «Какой сорт гамбургеров вам больше нравится? Как, по-вашему, «Блимпис» лучше, чем «Макдональд»?»

Люди сатанели от тупых вопросов, орали на меня, а потом что-нибудь происходило. И если случалось что-то достаточно забавное, Хольмстром превращал это в комикс. Я думаю, замысел был - не слушать чужие излияния, а провоцировать какие-нибудь события.

Так вот, Патти собиралась чинно сидеть и давать серьезное интервью. Потом появился я. У меня не было домашних заготовок, я не хотел слушать разговоры об искусстве и поэзии. Я вел себя типа: «Эй! Это правда, что на ваших записях играют Aerosmith?»

Патти была оскорблена. Она немедленно начала кричать на меня: «Это был тупой вопрос, и тот, кто поручил тебе его задать, искал проблем на твою задницу, потому что если бы я была в плохом настроении, если бы я была не в духе, ты бы вылетел отсюда вперед головой. Но тебе повезло, ты мне понравился».

Потом Патти выдала мне длинную лекцию о значении андеграундной прессы, о профессионализме и о послании людям, о том, как искусство всех спасет, а потом она повернула к величию фресок итальянского Ренессанса. Я совершенно не врубался, о чем она говорит.

Я говорил что-то вроде: «Извини, Патти. Я не буду больше так делать, я обещаю. Так как ты думаешь, теперь мне можно выпить пива?»

Джим Маршалл: Я пытался сделать фэнзин на ксероксе для музыкальных фанатов в то время, когда еще учился во Флориде в школе. Я знал много наркодилеров и других людей с деньгами, и понимал, что смогу найти средства на издание своего журнала. Когда я услышал, что Патти приезжает с концертом в Тампу, я позвонил ее менеджерам в Нью-Йорк, и они устроили для меня интервью. Знаете, я тогда был шестнадцатилетним ребенком с магнитофоном, который шел брать интервью с мыслью «Сейчас меня вышвырнут из их номера».

Но Патти, и Ленни, и вся группа были очень, очень хорошими ребятами. Я сделал интервью с Патти, записал четыре девяностоминутные кассеты и потом тусовался с ними два дня. Пили они мало, поэтому почти все их пиво досталось мне. Они все курили марихуану, и я принес им травки, что им, конечно, понравилось. Патти была очень милым и вдохновенным человеком. Она первая подсказала мне идею переехать в Нью-Йорк. Патти сказала мне: «О, тебе надо перебираться в Нью-Йорк. Там больше людей, которым нравится такая музыка. Если ты уедешь из места, где сейчас живешь, тебе, может быть, удастся понять, что делать со своей жизнью».

Группа Патти Смит играла на стадионе в Тампе, во Флориде. Это место было похоже на что-то из «Spinal Tap»

. Это был тот самый кошмарный стадион, где обычно выступали Тед

0

40

Патти Смит играла на разогреве у Боба Сигера, и их выступление с треском провалилось. Все шло классически: Патти с группой спели первую песню, но аплодисментов не было. Публика просто тупо втыкала. Они начали вторую песню, «Ain't It Strange», и Патти закружилась. Сцена была действительно высокой, метра три-четыре до земли, а внизу - яма, прикрытая щитом из грубо сколоченных досок.

Джей Ди Даггерти: Мы играли на разогреве у Боба Сигера, и они не разрешили нам включить все освещение. Патти упала со сцены, когда пела «Ain't It Strange», песню о противостоянии Богу. Тема песни - обращение к богу: «Давай, покажи мне свой лучший удар, я могу принять его, ты, мудак!», очень дерзкий вызов - вроде: «Мы будем биться на твоих условиях!»

Джеймс Грауэрхольц: Патти говорила мне, что она представляла себе это выступление как слияние в экстазе жизни и смерти. Во время выступлений она придерживалась философии «кружащегося дервиша» и думала, что впасть в транс - ее долг перед публикой. Она рассказывала мне, что часто мастурбирует на сцене.

Ленни Кай: Мы с Патти всегда исполняли небольшой балет в середине «Ain't It Strange». Потом она спела ту часть песни, где она бросает вызов богу - «Давай, боже, сделай первое движение!» - и закрутилась.

Мы играли песню, и в тот момент глубоко ушли в себя, импровизировали, начали раскачивать ритм; Патти кружилась и кружилась, она приблизилась к микрофону - и исчезла.

Джей Ди Даггерти: Было темно, а на полу стоял монитор, который Патти не заметила, потому что он был черным. Она упала назад. Я видел, как она падала, и первой моей мыслью было: «О боже, она или погибла, или сейчас прыгнет обратно на сцену», - а потом пришла вторая мысль: «Ох, елки! Я остался без работы». Знаете, это нормальная человеческая реакция, но я до сих пор чувствую себя виноватым из-за того, что так подумал.

Джим Маршалл: Патти буквально улетела спиной со сцены. Я стоял в метре от нее, когда она начала падать. Я поднял руки, пытался ее поймать. Ее брат, Тод, был администратором группы - он стоял с другой стороны, и он тоже пытался поймать ее.

Патти ударилась основанием шеи о доски в яме - БАМ! Потом она тяжело упала и второй раз ударилась головой - об пол. Кровь была повсюду. Я не знаю, приглючилось мне или это было на самом деле, но я слышал что-то вроде громкого хруста, похожего на тот, который раздался, когда Джо Тейсмен сломал ногу: КРАК!

Было очевидно, что ебнулась она сильно. Она подергивалась, везде была кровь, похоже было, что она сломала себе шею. Ее положили на большие носилки с колесиками и увезли в больницу. Никаких посещений. Я думаю, ее ребята решили, что она сломала себе шею, и на следующий день ее забрали на самолете в Нью-Йорк.

Ленни Кай: Концерты становились все безумнее и безумнее. Казалось, что тотальный хаос - единственный вариант выступления. Когда Патти упала со сцены в Тампе и сломала шейный позвонок, показалось, что это - точка.

С этой минуты вселенная стала сжиматься. Мы бросили наш вызов так высоко, как только смогли. Это было «Иисус умер за чьи-то грехи, но это были не мои грехи».

После падения для нас настал черед «успокоения». Мы оказались на обочине. Нам пришлось отказаться от турне по Европе. Мы просидели дома год, тот самый год, когда панк завоевал мир. А мы, погрязшие в разочаровании, остались на запасном пути.

Джей Ди Даггерти: С тех пор мы ни разу не исполняли «Gloria». Мне кажется, Патти изменилась и осознала собственную духовность и некую духовную систему. Думаю, она стала воспринимать мир по-другому. Я не обсуждал с ней эту тему, это мое личное мнение. Она разрабатывала темы воскрешения и перехода в другое пространство, а я в то время размышлял над темой распятия, моей персональной Голгофой. Мы вернулись в Нью-Йорк и оказались безработными. Это было время, когда мне казалось, что надраться днем - не такая уж плохая мысль.

Легс Макнил: Патти прислала мне записку, в которой благодарила меня за интервью и просила позвонить ей. Конечно, я позвонил. Я слышал о том, что она упала со сцены во Флориде, но я не знал, насколько сильно она разбилась. Я думал, что все не очень серьезно, потому что тогда из года в год появлялись истории о том, как Игги летал со сцены, и никто даже не задумывался, остался ли он целым.

Тогда люди все еще казались несокрушимыми. Все обладали какой-то карикатурной жизнестойкостью. При всех сексуальных приключениях, наркотиках, падениях, которые были в жизни каждого, все оставались целыми и невредимыми. Но Патти пострадала, она на самом деле попала в беду. Она попросила меня не смешить ее, потому что ей было больно смеяться.

Джим Кэролл: Патти всегда казалась мне истинной христианкой; по-настоящему истинной христианкой. Она не ходила в церковь, но она часто читала Библию. Люди говорили о словах ее песни «Иисус умер за чьи-то грехи, но это были не мои грехи», но для меня она всегда оставалась христианкой.

Не знаю, может быть, она понимала, что в детстве я был католиком и на самом деле всегда католиком оставался. Я люблю ритуалы католицизма. Я ненавижу ебаную политику, и папу и все прочее, но католические ритуалы - это волшебно. Я думаю, месса - это волшебный ритуал во имя Бога, это - пресуществление, и смысл креста - я имею в виду терновый венец? Подвергнуться бичеванию? Это и есть панк-рок. Я вспоминаю, как говорил это однажды ночью на шоу Тома Снайдера, а он ответил: «Некоторые люди - не я, но многие люди - могут подумать, что это богохульство».

Я ответил: «Не так, Том, потому что я сам - из очень религиозной среды». Ха-ха-ха! Ребята, я потом получал письма!

Часть пятая

Найти и уничтожить

1978-1980

Глава 32
Потому что ночь

Легс Макнил: Панк казался нам свежим и ярким явлением, могучим культом. Панк не был явлением политическим. Хотя, возможно, в некотором роде он все же был связан с политикой. Однако панк был замечателен тем, что в нем не было политической программы. Сутью панка была настоящая свобода, свобода личности. Делать что угодно, лишь бы задеть взрослых. Просто быть таким отвратительным, каким сможешь. Это казалось восхитительным, радостно возбуждающим. Быть такими, какими мы были на самом деле. Знаете что? Я просто обожал это.

Вспоминаю, что больше всего любил ночи, когда мы просто выпивали и бродили по Ист-Виллидж и валяли мусорные баки. Просто ночь. Просто ночь. Просто сознание, что такие ночи повторятся снова. И ты сможешь опять пойти гулять, понимаешь? Это казалось замечательным. Мурлыкать про себя какую-нибудь песню и ждать приключений - это было то, что надо. Снимать девочек. Рисковать своей задницей. Отправляться в такие глубины фантазии, где раньше никогда не был.

Мэри Хэрон: Отправляясь в «CBGB», я каждый раз чувствовала радостное волнение - вначале там был квартал, когда вы проходили мимо оперного театра «Амато» и потом мимо отеля «Палас», иронический титул здания на улице Бауэри, хотя тогда ирония пропитывала все вокруг, - и потом, после отеля «Палас», на горизонте появлялся «CBGB».

Мое сердце почти выпрыгивало из груди каждый раз, когда я шла туда. Потом открывалась дверь, и я попадала внутрь. Эта дорога всегда меня возбуждала. Все было новым и волнующим, мне казалось, что я иду прямо в будущее.

Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. И конечно, я испытывала чувство вины, потому что мне уже была обеспечена хорошая карьера, но потом я ушла из колледжа и даже не могла определиться, хочу ли я вообще делать карьеру - может, лучше написать роман какой-нибудь… Ход моих мыслей вызывал у меня пуританское чувство вины, мне казалось, что следует стать серьезнее.

Однажды, сидя с Легсом у «Макса», я спросила: «Что же мы делаем?»

Понимаешь, днем я выполняла какую-то нелепую работу, а потом каждую ночь сидела до четырех часов и размышляла: «Что я делаю со своей жизнью?»

Никогда не забуду то, что Легс сказал мне той ночью. Он взглянул на меня и сказал: «Мэри, мы - молодые. Мы просто оттягиваемся».

И я ответила: «Ясно». Знаете, я сказала себе: «Он абсолютно прав, так что прекрати ныть!» Так я и сделала, и рада этому до сих пор.

Дамита: Накануне моего совершеннолетия мы пошли в «CBGB», и Эния представила меня Силвейну Силвейну, бывшему гитаристу New York Dolls. Он сказал мне: «Знаешь, я иду домой. Пойдешь со мной?»

Я пошла с ним, и потом все было замечательно, а на следующую ночь мы пошли в «Оушен клаб» на Talking Heads. Эния уговаривала меня попробовать кислоту. Я отвечала: «Нет, нет, нет». Она настаивала: «Давай, давай! Ведь это тебе исполняется двадцать один год, ты просто обязана попробовать кислоту!»

Я попробовала. Потом она одела меня в обтягивающие пурпурные шелковые штаны, черные сапожки на шпильках, тесно облегающий свитер из ангоры, и мы пошли.

Этим вечером ребята снимали на видеокасету все, что происходило в «Оушен клабе», в том числе и то, как мы за очень прикольным столиком пытаемся делить креветочный салат. Это в самом деле выглядело ужасно. Свет был такой яркий, что я не могла поднять глаза, чтобы посмотреть на людей вокруг.

Потом пришел Джоуи Рамон. Я сказала ему: «Слушай, у меня нет денег, и я только сейчас начала отходить от кислоты. Можешь выручить? Купи мне пару пива, а?»

Там была девчонка, которая пришла с Джоуи, она повторяла: «Чего ты с ним все время разговариваешь?! Сегодня он мой! Пожалуйста, уходи, не обламывай мне фишку!»

Я ответила ей: «Могу же я с ним просто выпить!».

Я действительно не собиралась к нему домой, но кончилось тем, что Джоуи послал эту девчонку подальше. Потом он сказал мне: «Давай пойдем в «CBGB» и чего-нибудь выпьем».

Было уже пять утра. Я сказала: «Но там сейчас уже закрыто!»

Джоуи ответил: «Для меня - нет».

Патти Джордано: На моем «Мустанге 66» с откидным верхом мы с ветерком носились из «Макс Канзас-Сити» в «CBGB». Мы мотались туда-сюда - между «Максом» и «CBGB» - смотря по тому, где какая группа играла. Если играли пять разных групп в разное время и в одном месте становилось скучно, мы говорили: «Все, уходим». Прыгали в тачку, ехали в другое место и слушали других.

Однажды ночью я припарковалась около «CBGB». Там был Ди Ди. Я поболтала с ним, и он рассказал мне о своих проблемах с Конни. Похоже, она крепко загрузилась дурью и начала цепляться к Ди Ди. Это была очень напряженная ночь. Конни кипела яростью. Ди Ди сказал мне что-то вроде: «Не знаю, что делать. Не знаю, куда идти, потому что живу с женщиной, которая собирается меня убить».

Конечно, в такой ситуации я сказала: «О, я помогу тебе!»

Мне кажется, Ди Ди обратился именно ко мне из-за того, что ему нужен был надежный человек, а я выглядела вполне вменяемой. Консервативная, спокойная девушка из Джерси. Я выглядела совсем не как классический в то время вариант дикой-и-безумной шлюхи.

Потом я собралась уходить и сказала Ди Ди: «Если хочешь, присоединяйся к нашей компании, у меня тут машина, мы можем отправиться к «Максу» или еще куда-нибудь».

Ди Ди вышел из клуба, и мы прыгнули в машину. А Конни выбежала за нами совершенно безумная, в неистовой ярости, и начала кричать: «Ты что делаешь в машине? Ты что делаешь? Ты куда собрался? Кто это с тобой?» Знаете, она была злая и невменяемая, как будто хотела его убить.

Потом Конни запрыгнула на капот машины и стала колотить по ветровому стеклу пивной бутылкой. Моя подруга Лора кричала мне: «Патти, Патти, скорее! Поехали!»

Я рванула с места, как будто Конни и не торчала на капоте. Она крепко держалась, но потом все же отвалилась. Мы поехали к «Максу», и по дороге хохотали. Когда пришло время расходиться по домам, я пригласила Ди Ди к себе, мы пошли вместе и он жил у меня пару месяцев.

Дамита: По дороге в «CBGB» я заслонила Джоуи Рамона своим плащом, чтобы никто не видел, как он писает, а рядом стояла какая-то девчонка, которая шла за нами хвостом всю дорогу. Она плакала, почти рыдала: «Джоуи!»

Я предложила ей пойти с нами в «CBGB». Там уже были остальные «Рамоны», Хилли, и еще туча народу, включая Легса и Роберту Бейли, и мы все стали играть в пинбол. Я сидела на бильярдном столе, а Джоуи запрыгнул ко мне и залил пивом мои штаны. И стал меня целовать. Я говорила себе: «О мой боже, это и правда возбуждает! Я поимела прошлой ночью Сила, с которым мне всегда хотелось поебаться, и вот теперь я поимею Джоуи!»

Та девица почти рыдала: «Здорово придумано! Почему бы не потащить ее через весь город, чтобы потом забить на нее?»

Джоуи спросил меня: «Не пора ли нам домой?»

Девица шла за нами до дверей, и Джоуи сказал ей: «Послушай, мы идем спать».

Она сказала: «Вот как? А я держу ваш шлейф всю дорогу, начиная с Бронкса!»

Тогда мы сказали ей: «Ладно, пошли с нами».

Мы сидели на кровати Джоуи и целовались, а девушка сидела на краю кровати и плакала.

Джо сказал ей: «Эй, хочешь посмотреть телек? Только не включай громко, чтобы не разбудить Артуро».

Девушка вышла, и мы услышали, как она шарит в темноте. Она повалила какие-то вещи, и Артуро с воплем подпрыгнул с постели и вышвырнул ее из комнаты. Мы с Джоуи просто животы надорвали, но старались не слишком шуметь, чтобы Артуро не наорал и на нас.

В конце концов я потрахалась с ним, но наутро нам было как-то неловко. Он искал свои очки. Я не могла найти свой лифчик.

Пэм Браун: Однажды ночью, после того как Ramones закончили выступать в «Клаб 82», я возвращалась домой в четыре утра, рядом со мной остановился «кадиллак» и какой-то парень сказал мне: «Дам пятьдесят долларов, если отсосешь».

Я подумала: «Вау, пятьдесят долларов!»

В то время я отчаянно нуждалась в деньгах. Мы с Джоуи Рамоном жили у Артуро и питались кашами, хлопьями, плавленым сыром и сэндвичами с томатом - вот и все наше меню. То, что парень предложил мне, я всегда хотела сделать, - многие женщины мечтают об этом в своих фантазиях - и я была достаточно пьяная, чтобы действительно решиться на это.

Поэтому я сказала: «Хорошо». И села в машину.

Это оказалось так ЛЕГКО. Парню очень понравилось, через некоторое время он позвонил мне и стал моим постоянным и единственным клиентом.

Я стала тусоваться с этим парнем, который оказался сутенером. Я так его боялась! Мы садилась в машину - у него там были его девчонки и героин - и ехали в самые ужасные места и там оттягивались. Для меня это был предел - я ужасно боялась ехать в Гарлем - но это было так круто, к тому же я могла бесплатно нюхать героин и кокаин всю ночь. Это было потрясно.

Дэвид Годлис: Я начинал понимать, что хочу сфотографировать в «CBGB» тот особый облик, который вещи приобретают ночью. Я был увлечен книгой Брассая «Тайный Париж тридцатых». Книга рассказывала о вечерах, проведенных автором в Париже, в ней были фотографии, причем все сделанные ночью. Я просто проглотил эту книжку.

Поскольку я проводил все ночи в «CBGB», я сказал себе: «Подожди-ка, я постоянно торчу в этом месте, сейчас ночь, и эту ебаную ночь я целиком провел здесь. Может, сейчас и не тридцатые годы, а семидесятые, но я могу сделать здесь то, что задумал».

Вы знаете Роберта Франка? Он тоже оказал на меня большое влияние. Некоторые из моих работ были сделаны под впечатлением от его книги «Американцы» - он поймал детей, сидящих вокруг музыкальных автоматов, - я хотел сделать похожие снимки в «CBGB».

Однажды ночью Роберт Франк пришел в «CBGB» - он жил на Бауэри, напротив клуба - и спросил меня: «Что здесь происходит?»

Я ответил: «Ну, это вроде музыкальной сцены…»

Он сказал: «Похоже, стиль одежды играет здесь немалую роль».

Я просто онемел, потому что передо мной стоял мой кумир, я видел его здесь, в том самом месте, где я только собирался повторить то, в чем он когда-то уже добился успеха. Я с трудом вставил пару слов между его двумя фразами.

После того, как Роберт Франк ушел, все спрашивали меня: «Что это за ископаемое, с которым ты разговаривал?»

Они не знали, кто он - они не имели ни малейшего представления о другом мире. Тогда я это ясно понял. Я спросил: «Вы знаете снимки на обложке «Exile on Main Street»? Он их сделал. Это был Роберт Франк. Он снял фильм «Блюз хуесосов!» Тогда в их глазах он стал крутым парнем. Они сказали: «Ага. Ладно, теперь понятно».

Ричард Ллойд: Я познакомился с одной женщиной, которую звали Сьюзен. Она была связана парнем, который возил наркоту из Таиланда. Эти ребята нанимали толстых женщин, которые отправлялись туда якобы на отдых и каждый раз привозили около фунта наркоты, спрятав товар на заднице. Сьюзен запала на меня и стала снабжать бесплатным героином.

Никогда не думал, что человеческому существу позволено употреблять столько героина, сколько загнали в себя мы. Я не способен описать это словами. Мы загрузили в себя столько наркоты, что она в любом количестве перестала нас торкать.

Каким-то образом я узнал имя врача, занимавшегося Rolling Stones. Я обратился к нему, и он дал мне черную коробочку, так называемый трансэлектронный катализатор, который крепился за ухом. Приспособление не устраняло наркозависимость, но убирало симптомы абстиненции. Правда, оно не решало проблему полностью. Вы постоянно находились в десяти секундах от ломки, призрак которой витал рядом, но не мог вас схватить. Хотя самочувствие все равно было поганым, но все же не таким, как без этой штуковины.

В клинике я познакомился с Анитой Палленберг. Она тоже пыталась слезть. Кажется, там был еще Кит Ричардс, который лечился и пришел в норму, если Киту это слово вообще подходит. Но, по крайней мере, он не употреблял героин.

Я подружился с Анитой, и мы стали покупать наркотики вместе. Наши отношения были платоническими, мы объединились в любви к наркоте. Она закладывала что-нибудь из своих драгоценностей, и мы отправлялись в Нижний Ист-сайд на лимузине. Дилеры охуевали: «Уберите этот ебаный лимузин из нашего квартала! Вы что, спятили?»

Но однажды этот лимузин спас мою задницу. Мы приехали на перекресток Девятой стрит и Авеню С. Я только что затарился наркотой и вдруг услышал: «Ни с места!»

Я продолжал идти - лимузин был припаркован напротив - и снова услышал: «Стоять! Полиция!»

Я побежал и впрыгнул в лимузин; я чуть не наложил в штаны - у нас была наркота - и я закричал: «Что делать? Анита, что делать?»

Копы подошли к лимузину и потребовали у шофера впустить их, но он сказал: «Нет».

Мы с Анитой сидели сзади и тряслись от страха. Шофер лимузина сказал: «Это частная машина, и для обыска вы должны иметь ордер. Этот лимузин арендован, я даже не имею права сказать вам, кто сидит сзади».

В конце концов копы сдались. Так лимузин нам помог.

Сильвия Рид: Хотя я была помешана на Лу Риде, я продолжала встречаться с другими ребятами. В те дни мы не болтали долго, мы просто шли вместе домой. Для меня блядство было защитной реакцией, попыткой спасти свою личность от одержимости Лу.

В то время Эния часто садилась со мной рядом, и мы разговаривали. Она говорила - и это был настоящий комплемент в устах Энии - что я приобретаю репутацию развратной женщины. Я, со своей стороны, тоже чувствовала, что чего-то достигла, если уж Эния заговорила со мной о вреде сексуальной неразборчивости. Понимаете, Эния считала совершенно естественным секс со знаменитостями - это она понимала. Она осуждала меня за то, что я иду домой с каким-то неизвестным парнем из какой-то неизвестной группы.

Непростительно - я встречалась даже не с лидером той ужасной группы, а с барабанщиком, с простым барабанщиком. Конечно, стыдно, но он был таким милым парнем!

Эния заявила, что обо мне пошли разговоры. Я спросила: «Хорошо, кто?»

Она ответила что-то вроде: «О нет, я не собираюсь называть имен». Вот и все дела.

В ответ на поучения Энии я опять пошла домой с каким-то парнем. Мы сидели в «CBGB», и я испытывала своего рода гордость, потому что хотя я была по-прежнему совершенно помешана на Лу, этим поступком я заявляла о своей независимости. Так я отвоевывала жизненное пространство, которое тут же исчезало, стоило мне сосредоточиться на Лу.

Джида Гэш: Однажды ночью я попыталась пойти домой с Игги. Чита не заметил этого, потому что был совершенно пьяный. Я думала: «Вот это да, сам Игги Поп! Мой герой».

Мы оба были пьяны в стельку, и я, с трудом маневрируя, вывела Игги из клуба на улицу, но когда мы сели в машину, нас окружили Dead Boys и сказали Игги: «Ни в коем случае, парень! Это телка Чита».

Игги рыгнул и пошел обратно в клуб. Я осатанела.

Дункан Хана: Как-то раз я сидел у «Макса»; представьте мои французские сигареты, прическу в стиле Франсуа Трюффо, грязную рубашку и галстук - прикид французского гангстера. Амос Поу подошел ко мне и сказал: «Привет! Хочешь сняться в моем новом фильме?»

Я видел «Blank Generation», его документальный фильм о «CBGB» - на мой взгляд, полный отстой. У него были объективы с зумом, и он постоянно телепал картинку вперед-назад - это сводило с ума, очень хотелось придушить оператора. Просто чтобы камера перестала дергаться. Но когда он предложил мне сняться в следующем фильме, я ответил: «Конечно!»

Потом я подумал: «А, понял! Какая такая съемка? Не будет никакой съемки». Ну, знаете, идиотский розыгрыш.

Все же я спросил: «Эй, а когда ты начинаешь съемки?» Знаете, я думал, он скажет: «Э… Года через полтора».

Он сказал: «Через две недели».

Я воскликнул: «Две недели! Вау! Тогда мне надо скорее прочитать сценарий».

Он ответил: «Собственно, я его еще не написал». Я чувствовал что-то вроде: «О! Великолепно! Идиотизм в чистом виде». Я сказал: «Ты делаешь картину без сценария, с актерами-любителями в главных ролях, и ты собираешься начать через две недели? Классно!»

Амос работал в то время таксистом, но каким-то образом собрал шесть тысяч баксов. Он собирался снять художественный фильм - вещь в стиле Жана-Люка Годара, что-то вроде присяги на верность французской «новой волне».

Фильм назывался «Незаправленные кровати», и Дебби Харри играла мою девушку. Я познакомился с ней на съемках, мы должны были сняться в любовной сцене. С ней был ее друг, Крис Стейн. Во время съемки мы с Дебби не касались друг друга, к моему глубокому сожалению. Мы были одеты, потом когда мое отражение появлялось в зеркале, она целовала его. Потом экран чернел.

В следующей сцене мы снимались в нижнем белье. Сигареты. Я был стильным, французским и бесстрастным. Она была стильной и горячей. Она спела маленькую песню. Песня вышла так себе. Молчу уж о духовых инструментах.

По существу, мне приходилось изображать этакое … «изваяние». Которое курит. И подает идиотские реплики в дурацких диалогах. Это было ужасно.

В какой-то момент съемок я сказал: «Знаешь, нам не хватает экзистенциализма».

Амос ответил: «Правильно». Но, думаю, он не знал разницу между сюрреализмом и экзистенциализмом. Поэтому он дал мне прочитать эту штуку «Почему гамбургер - это корова» - некую вариацию на сюрреалистическую тему об употреблении в пищу мяса. Вы знаете, это было не «Бог умер». Скорее это напоминало обсуждение диеты.

Ричард Ллойд: Мы с Анитой отправились на Ямайку и остановились на сказочной пляжной вилле. Мы прихватили с собой двухнедельный запас героина и, само собой, прикончили его дня за три. У нас были с собой таблетки перкодана, но на нас они не действовали. Я отправился к местному врачу, меня буквально трясло, и я сказал ему: «Я не могу без наркотиков, и я застрял на вашем убогом маленьком острове совершенно без героина. ПОЖААЛУЙСТА, помогите мне!»

Он сказал: «Я бы рад выписать вам что-нибудь, но в аптеке нет даже шприцев. Вам придется съездить в Кингстон…» До Кингстона было восемьдесят миль.

Я бормотал что-то вроде: «Но вы не понимаете…»

Биби Бьюэл: Я пыталась пробиться в Лос-Анджелесе - встречалась с режиссерами, которые делали кино.

Однажды вечером моя подружка Пэм сказала мне: «Послушай, сегодня я хочу пойти на вечер Голливудского Кайфа, потому что там будет крутое шоу - Минк ДеВиль, Ник Лоу и Элвис Костелло».

Мы пошли вместе и всю ночь сидели на своих местах, но перед выходом Элвиса Пэм сказала: «Надо прорываться вперед, к сцене, потому что такой сильной вещи ты никогда еще не видела».

Я спросила: «Ты шутишь? Неужели это так круто?»

Мы с толпой стояли у сцены, зал гудел, все были сильно возбуждены, мы с Пэм тоже волновались, как два маленьких ребенка.

Внезапно загорелся очень сильный свет - и следующее, что я помню, луч, направленный на человека на сцене. Он стоял там, широко расставив ноги и сведя носки внутрь, в очках с роговой оправой. Я взглянула на него и воскликнула: «О боже! Это же тот самый чертов парень! Прямо не верится!»

За два года до этого я была на фотосъемке в Лондоне, когда компьютерный оператор из «Элизабет Арден» зашел туда по какому-то делу. Я влюбилась в него в ту же секунду, когда увидела. Я не ожидала увидеть его снова. Я даже не знала, как его зовут. Я ничего о нем не знала. Но я все время думала о нем.

Думаю, в вашей жизни тоже были один-два волшебных момента, когда вы чувствовали: это работа Бога. Я просто не могла поверить, что это тот самый парень. Это было очень похоже на картину с Элвисом Пресли - он смотрел прямо на меня и пел для меня всю ночь. Это было выше моих сил. Мне казалось, что я умираю. Это было слишком хорошо, это было чисто и безупречно. Это было так красиво!

После концерта Пэм предложила: «Давай вернемся и познакомимся с ним», а я ответила: «Ни за что!»

Я так боялась с ним знакомиться! Я сказала: «Я ухожу. Мы идем смотреть Runaways».

Всю дорогу до «Виски» Пэм говорила мне: «Может, пойдем обратно? Я хочу познакомиться с Джейком Ривьерой. Он бы тебе понравился».

Она пыталась познакомить меня с приятным респектабельным менеджером: ей казалось, что Джейк мне подходит. Ну, знаете, типа: «Он такой крутой, он причесывается, как гангстер, он носит блестящий костюм, как Джонни Фандерс».

И вот мы в «Виски», сидим, и тут я это чувствую. Знаете, как бывает, когда кто-то смотрит на вас, и вы чувствуете это. Я обернулась и увидела Элвиса с какой-то очень красивой темнокожей девушкой. Они оба глядели на меня, и я тоже поглядывала на них, стараясь, однако, чтобы они не заметили, и это длилось так долго, что стало просто нелепо.

Я уже выпила пару порций водки с апельсиновым соком, и поэтому просто подошла к ним и сказала: «Слушайте, чего вы на меня уставились?»

Девушка сказала: «О, я просто подумала, что вы очень красивая, а мой друг хочет с вами познакомиться. Его зовут Элвис Костелло».

Я обернулась и нечаянно сбила его очки. Я извинилась, а он попытался пошутить и сказал, что прикид уже свое отработал, и мы потели, и дрожали, и до смерти боялись друг друга.

Это было так мило - не часто встретишь такую невинность. Мы полюбили друг друга. Это было по-настоящему чистое чувство.

Дункан Хана: Отзыв о фильме «Незаправленные кровати» вышел в New York Times. Как о самом настоящем фильме, представляете? Фильм отправился на какие-то европейские фестивали. Он шел на Берлинском кинофестивале. Там его посмотрел Дэвид Боуи и потом каким-то образом разыскал Амоса.

Боуи сказал ему: «Эй, я очень хотел бы поработать вместе с тобой!» Когда Амос рассказал мне это, я мог только пролепетать: «Что-о-о? Ты шутишь?»

Годар тоже посмотрел фильм и, похоже, принял его всерьез. Он сказал: «Хорошоо, можеть быть, в будющем нам стоить поработать вместе…»

Я не мог поверить во все это. Честно говоря, я думал, что фильм тупой.

Затем Амос нашел деньги на следующий фильм, «Иностранец», в котором главные роли играли Эрик Митчел, Эния Филипс и Теренс Селларс.

Я играл психопата-киллера. В первом фильме я был французом. Во втором я стал панком. У меня была прическа в стиле Эгона Шиле, кожаный галстук и все такое.

Как и в случае с первым фильмом, отзыв на «Иностранца» появился в New York Times, а потом я поехал на Девилльский кинофестиваль. Амос был очень неорганизованным парнем, удивительно, как у него вообще хоть что-то получалось.

Он сказал мне: «Тебя ждет комната в Девилле, на случай, если ты захочешь приехать. Всех дел на неделю, за все заплачено, так что если хочешь показаться там, вперед».

Я сказал: «Это так просто? Мне что, просто надо сказать «да»?»

Он ответил: «Просто приезжай в Девилль».

«Да, но куда? И когда?»

«Я не знаю. Кажется, в октябре».

Каким-то образом я добрался до Девилля. Знаете, я долетел до Лондона, потом сел на поезд - я слабо представлял себе, куда еду, - и к моменту, когда я туда добрался, меня укачало в самолете, я был пьяный и очумевший, в конце концов, я постучал в дверь, и на пороге появился Амос.

Я сказал: «Амос, наконец-то!»

Он воскликнул: «Дункан! Что ты здесь делаешь?»

Я подумал: «О нет!»

Но потом он сказал: «Ты приехал как раз вовремя. Мы должны пойти на прием прямо сейчас».

Мы пошли туда, было часов десять утра. Пьер Сэлинджер, бывший пресс-секретарь президента Кеннеди, стоял на подиуме.

Он объявил: «Добро пожаловать на пятый ежегодный кинофестиваль в Девилле. Наш почетный гость в этом году - Глория Свенсон! Глория, прошу!»

Глория Свенсон вышла на сцену, и в моей голове метнулась мысль: «Что тут происходит?»

Дальше: «Джон Траволта!»

«Оливия Ньютон-Джон!»

«Джордж Пеппард!»

«Джон Уотерс!»

«Франсуаза Саган!» Она была одной из моих кумиров!

Потом Селинджер сказал: «Амос Поу!»

Я подумал: «Амос Поу? Они что, поехали крышей?»

Потом он сказал: «Дункан Хана!»

Я превратился в одно сплошное «ЧТО?»

Я поднялся на сцену, а там нужно было пожать всем руки. «Привет Глория! “Бульвар Сансет” - это нечто! Классный фильм!» А Траволта? Я, кажется, бормотал что-то вроде: «Джон, “Жир” - хорошая работа!»

Мне казалось, что нас сейчас арестуют. Что внезапно нам скажут: «Извините, произошла большая ошибка. Ваш фильм - кусок дерьма. Мы вас депортируем. Вы, парни, никакие не кинозвезды. Вы просто какая-то пьянь».

Потом мы отправились на вечеринку к Кингу Видору. Я был очень, очень пьян. Я выглядел, как панк, хотя это вышло не нарочно. Я навел красоту - на мне был эскотский галстук и я зачесал волосы назад. Я хотел выглядеть как Ф. Скотт Фитцджеральд, но я так херово вписывался в тусовку, что просто слонялся, совершенно выпав из событий. Все окружающие посматривали на меня с выражением: «О, смотрите, настоящий панк из Нью-Йорка!»

В конце концов мы разговорились с какими-то ребятами из Парижа - я хотел узнать побольше об Алене Делоне и Жане-Поле Бельмондо, а они хотели говорить о Джонни Фандерсе. Они уже были в курсе всех панковских телег.

Я говорил: «Нет, послушайте, расскажите о Годаре».

Они отвечали: «Годар? Кому нужен Годар? Мы хотим, чтобы ты рассказал о Blondie!»

Вроде того, что я отъезжал на Европе, а они отъезжали на Нью-Йорке, и я для них представлял панк - заодно с Амосом. Дичь какая-то.

Но это было классно. Достаточно было походя признаться в приверженности французской «новой волне» - и Дэвид Боуи с Жаном-Люком Годаром становились твоими фанатами. И потом ты бухаешь с Кингом Видором.

Это было наше время, знаешь?

Биби Бьюэл: Я так нервничала из-за Элвиса Костелло. Пэм сказала мне: «Как ты можешь быть вместе с ним, если ты постоянно убегаешь?» На следующий день Пэм сказала: «Слушай, тут надо кое-что отвезти Джеку Ривьере, я хочу, чтобы ты поехала со мной и просто посидела в машине, поболтала с Элвисом».

Мы отправились в отель «Тропикана», и я пошла с Пэм, чтобы отнести пакет Джеку. Как я догадываюсь, Элвис увидел нас через окно, потому что когда мы вышли обратно, он стоял, облокотившись на нашу машину… и ждал нас. Он оделся в серо-голубой костюм, причем было девяносто восемь градусов

- в галстуке, при полном параде. В этом был элемент истерики, но смотрелся Элвис великолепно.

Мы доехали с Пэм до работы, и она одолжила нам с Элвисом свою машину на целый день. К тому времени он еще не пробовал наркотики, но я уговорила его покурить со мной травку. Весь день мы катались на машине и хохотали. Когда мы проезжали по Сансет, мы увидели на автобусной остановке одного из Bay City Rollers.

Элвис сказал: «Надо дать этому парню из Bay City Rollers одну из моих записей». Мы поехали в «Тауэр Рекордз», купили «This Year's Model», вернулись, остановили машину около автобусной остановки, Элвис метнул свой диск парню в Bay City Rollers, и мы уехали оттуда. Это уже была настояшая истерика.

Мы отправились на студию посмотреть, как кто-то пишется, Элвису они не понравились, поэтому мы выползли оттуда на четвереньках - и врезались прямо в президента «Коламбии», студии, где в то время писался Элвис. Уверена, все считали, что я на Элвиса плохо влияю, потому что в то время был только один человек хуже меня - Анита Палленберг.

Думаю, все действительно напряглись, когда увидели Элвиса со мной. Они подумали: «О боже! Как это понимать?» Мгновенно все восприняли нашу пару как «Панк и Идеал» - «Красавица и Чудовище». А уж пресса просто стерла нас в порошок.

Хауи Пиро: Я капитально тормознул. Я типа вез наркотики в Кливленд, и по пути оприходовал половину, а потом остановился в отеле на пару дней, чтобы закончить дело. Когда Dead Boys приехали в город, я стал тусоваться с ними, они были очень прикольные, полубезумные. Однажды они выступали в клубе. Зал был переполнен, и в середине выступления они сказали: «У нас здесь особый гость», и я стал оглядываться: «Вау, кто же здесь?» Стив сделал длинное вступление, а потом внезапно указал прямо на меня и сказал: «Джонни Фандерс!»

Все завопили: «ХУУУУХХХХ!», а я подумал: «ЕБАНЫЙ МУДАК!»

Все кричали: «Давай! Давай! На сцену!»

Все думали, что я стесняюсь, так что меня просто выпихали на сцену, а я бормотал: «Да нет, вы не въехали». Но они все орали: «Давай!»

Само собой, Dead Boys истерически ржали. Они вытолкнули меня на сцену, и я крепко пересрал. Они сказали: «Просто возьми гитару, не надо играть хорошо, лучше вообще не играй, просто делай вид, что играешь».

После этого случая никто не верил, что я не Джонни Фандерс. Все стали угощать меня наркотой в диком количестве. Все были абсолютно уверены, что я Джонни Фандерс. Знаете, мне не оставалось ничего, кроме как поддакивать: «Ну да, хорошо».

Это было одним бесконечным нелепым наркокультом личности. Я чувствовал себя не в своей тарелке, ну и черт с ним, ха-ха-ха! Естественно, я не уехал в Нью-Йорк, я остался в Кливленде, и весь этот прикол благополучно прожил полторы недели.

Потом какая-то девица собралась подарить нам целую тонну наркоты. Но накануне вечером она поговорила с Крисси Хиндой по телефону и сказала ей: «Джонни Фандерс, все дела», а Крисси ответила: «Не может быть! Я только что видела Джонни».

От меня отвернулось все рок- и панк-сообщество Кливленда. А главное, я был вообще ни при чем, понимаете? Это было таким приколом Dead Boys, в который меня втянули против моей воли - это было сущим адом, и все меня ненавидели. С тех пор я никогда не возвращался в Кливленд.

Глава 33

Молодой, шумный и злой

Джеймс Слаймен: После выхода первого альбома Dead Boys было решено, что они будут выступать на разогреве у Игги Попа, на его концертах на Среднем Западе. Игги выпустил «The Idiot» и «Lust for Life» и вернулся на сцену. Blondie тоже играли на разогреве у Игги Попа в турне «The Idiot», а Дэвид Боуи играл на клавишах. Я с Blondie побывал в четырех или пяти городах, мне это очень понравилось. Это было величайшее шоу - Blondie и Игги Поп, и играющий на синтезаторе Дэвид Боуи. Все мы пришли в восторг, когда узнали, что Dead Boys будут открывать концерт Игги.

Первое выступление было в Кливленде; решили, что раз мы собираемся выступать перед Игги, нам надо поужинать с ним, правильно? Поэтому я организовал этот ужин в «Чанг уэй», китайском ресторане в центре города, в который мы обычно ходили после закрытия, когда жили в Кливленде.

Итак Стив, я, Джимми Зеро и Игги Поп со своей подругой пошли в «Чанг уэй» на ужин. Но Стив дико разволновался из-за встречи со своим кумиром - и поэтому еще до того, как мы добрались до ресторана, закинулся двумя квалюйдами. Вначале я думал, что Стив будет в порядке, что он придет в себя, когда поест.

Ужин начинается - и Стив буквально падает мордой в суп, БАМ, прямо в тарелку. Стив сидел рядом со мной, так что мне пришлось доставать его голову из супа.

Игги и его подруга сохраняли спокойствие, но я видел, что Игги готов просто лопнуть от смеха. Он, наверно, думал: «Что за мудак!»

И вот, я поднял голову Стива, немного протер, и потом просто положил на стол. Когда он стал приходить в себя, я потащил его в туалет и плеснул воды в лицо. Он пришел в сознание, но не мог говорить - просто не мог выдавить из себя ни одной фразы.

Мы доели ужин, а потом в машине, по дороге в отель, Игги сказал, что Стив обещал поделиться квалюйдом. Мы добрались до отеля - Стив был в отключке, я бросил его на постель, а когда обернулся, Игги рылся в чемоданах Стива.

Я спросил: «Что ты делаешь?»

Игги ответил: «Он обещал мне квалюйд, он сказал, что таблетки у него в комнате, он обещал мне, все в порядке, ты не беспокойся, все в порядке, все нормально».

Я подумал что-то вроде: «Бедняга Стив, он так хотел познакомиться со своим кумиром, но от волнения слишком сильно загрузился «колесами», а в Игги ни капли жалости, он говорит: “Кончай с ним возиться, мне нужен  квалюйд”».

Я сказал Игги: «Не копайся в его вещах, убери руки. Пошли ко мне в комнату, у меня есть заначка, я дам тебе пару таблеток - прими и отключись на хуй».

Я ужасно разозлился. Игги просто прикалывался над Стивом, выставлял его идиотом: «И этот парень будет выступать передо мной? Что, он вот так и выползет на сцену?»

Наверно, Игги всем растрепал об этом случае. Вы знаете, что Стив в своей карьере брал пример с Игги Попа. Он боготворил Игги, а тот просто потешался над Стивом.

Джефф Магнум: Второй альбом Dead Boys мы писали во Флориде, потому что Хилли сказал: «Если ребята остануться в Нью-Йорке, они будут слишком много пить. Они не могут работать в Нью-Йорке».

Нда, что сказать: отличная идея - послать нас во Флориду, где по Бискайскому бульвару просто рекой лился белый портвейн! Да уж, во Флориде не было напрягов с выпивкой.

Чита и студийный персонал ни хрена не делали. Постепенно попойки прекратились. В студии я в огромном количестве пил «Каторад» - мы не могли принести в студию пиво, поэтому пришлось травиться этим пойлом. Боже, «Каторад» - кошмарная штука.

Все, чего я хотел, - играть на своем басу по-настоящему громко. А у Чита и Джонни уже появились замашки звезд. Эти парни не хотели играть. Когда мы делали запись… боже мой, если нам приходилось повторять одну песню больше трех раз, у Джонни просто не оставалось запала, он больше не хотел играть эту песню. Он обычно говорил: «А что не так? Разве мы сыграли песню недостаточно хорошо?». Хотелось ответить: «Что значит недостаточно хорошо? Может быть, если ты наконец начнешь играть, получится лучше!»

Джеймс Слаймен: Мы познакомились с Bee Gees и Энди Гиббом. Они записывались на соседней студии, и хотели затусоваться с нами. Они много слышали о нью-йоркской музыке, которая оставалась для них совершенно чужой, но, тем не менее, они оценивали нас достаточно высоко. Думаю, Dead Boys привлекали Bee Gees своей новизной.

Джефф Магнум: Стив дал Энди Гиббу поносить свою кожаную куртку, кто-то его в ней сфотографировал, и Энди сказал: «Надеюсь, мистер Стигвуд не увидит фотографию». Как будто Роберт Стигвуд получит инфаркт, если увидит одного из своих Bee Gees в черной косухе.

Чита Краум: Наш альбом хотел продюсировать Лу Рид, но ребята до смерти его боялись. Поэтому они договорились с Феликсом Паппаларди, который совершенно не въезжал, какого хуя ему делать с Dead Boys. Он продюсировал Cream, поэтому я думал, что этому парню стоит оглянуться в прошлое и послушать некоторые старые записи Cream… потому что он просто не понимал, чего я хочу, - например, маршалловский полустек.

Джида Гэш: Когда Dead Boys писали второй альбом в Майами, Чита был совершенно не в себе. Может, я что-то не понимала, потому что непосредственно не участвовала в творческом процессе, но Чита постоянно пил и жаловался на весь мир. Он позвонил Джеймсу Уильямсону из Stooges и сказал: «Пожалуйста, приезжай сюда, спаси наш альбом! Они ломают Dead Boys!»

Я не знаю, что подумал Джеймс Уильямсон, я даже не знаю, как Чита узнал его номер. Но Чита звонил ему в два часа ночи, из телефона-автомата на каком-то бульваре и умолял приехать в Майами.

Джефф Магнум: В «Критериа Студиос» мы устроили вечеринку-прослушивание. Феликс был в костюме с узором в виде листьев марихуаны, который он называл «костюмом для вечеринок-прослушиваний». Это был самый идиотский костюм из всех, какие я только видел в жизни. Надеюсь, Феликса в нем же и похоронят. Я всегда представлял себе, что его именно так и похоронят.

Запись была ужасная. Никаких басов, гитару вообще не слышно. Так Феликс отомстил Чита: он выхолостил его, он вообще не вставил звук электрогитар в запись. И звук вообще получился бледным.

Я прокричал Феликсу в лицо: «Не могу поверить, что ты сделал с нами такую херню!» Но ему все было по барабану.

Мне пришлось орать на Феликса, потому что больше никто не собирался на него орать. Я разозлился из-за того, что не слышал свой бас, а я хотел слышать только бас, бас, бас!

Этот крошечный, маленький, незначительный, глупый облом не стал бы такой трагедией, но когда мешаешь стимуляторы и алкоголь, все вокруг увеличивается и усиливается, вплоть до «Я УБЬЮ ТЕБЯ!».

Джида Гэш: С осени 1977 года начался мертвый сезон. Это было началом конца, и это витало в воздухе. Это были жестокие дни - иногда, вечером, когда мы приходили в «CBGB», приходилось уклоняться от летящих бутылок. Однажды мне пришлость наложить три шва. Было море жуткой агрессии. Дни славы остались в прошлом.

Джиния Рейвен: Я знала, что Dead Boys должны чем-то пожертвовать. Нью-Йорк не любит злых и агрессивных. Просто не любит. Dead Boys, хотя и казались себе очень крутыми, ничего не знали об улицах Нью-Йорка. Ничего страшного в том, чтобы повыделываться, стоя перед «CBGB». Но не пытайтесь так сделать на Первой авеню. Потому что кто-то поймет, что вы не из этого города, и вас на хуй просто убьют.

Майкл Стикка: Я работал в команде сопровождения Blondie, и только что вернулся из их ебаного мирового турне. В Бордо я купил этот злополучный выкидной нож. Очень крутой. КЛИК - и нож открывался; лезвие плотно держалось в рукоятке: никакой разболтанности.

У Джонни Блитца был херовый нож, купленный на Таймс-сквер, похожий на дерьмовые ножи из Мексики, дрянные разболтанные ножи. Мура с шатающимся лезвием.

А мой нож был действительно классный с очень хорошим лезвием. Я всегда носил с собой ножи, но я знал, что не следует просто так доставать нож, потому что если ты достал нож, ты должен ударить.

Джеймс Слаймен: Я вернулся в отель «Парамаунт». Лежал в постели и спал. Было пять часов утра, когда позвонил Майкл Стикка и сказал: «Слушай, мы попали в переделку, мы с Джонни Блитцем, и сейчас Джонни везут в госпиталь. Я не знаю, что делать».

Он пытался объяснить еще что-то, и я сказал: «Приезжай ко мне. Возьми такси». Он ответил: «У меня нет денег, они забрали все деньги». Я сказал: «Бери такси прямо сейчас и приезжай сюда. Я встречу тебя внизу». Он сказал: «Кажется, Джонни умер. Они положили его в машину «скорой помощи». Я думаю, он умер. Там было столько крови…»

Я повторил ему, чтобы он приезжал в отель, а когда он приехал, усадил его, и немного успокоившись, он рассказал, что произошло.

Майкл Стикка: Мы только вышли из «CBGB», я с Маршей, подружкой Билли Рата, а Джонни Блитц был с Даниэлой. Мы все были очень пьяные и пошли в сторону «Дели стоп» на Пятой стрит, чтобы купить что-нибудь поесть.

Мы с Маршей вышли из «Дели стоп», остановились на Второй авеню и  стали ловить такси. Неожиданно появилать та ебаная тачка и вильнула в нашу сторону, как будто собиралась нас сбить.

Потом машина остановилась на светофоре. Мы все еще пытались поймать такси. Внезапно эти мудаки вышли из машины. Их было пятеро…

Один из них заорал на меня: «Эй ты, какого хуя ты делаешь?»

Я сказал: «Нет, это ты какого хуя делаешь? Я просто стою здесь и пытаюсь поймать такси, ты, мудак!»

Они стали окружать меня, поэтому я вытолкнул Маршу из этого чертова круга - чтобы она была подальше от этих парней. Но какая-то девка вышла из машины, догнала Маршу и стала ее избивать.

У меня в кармане лежал выкидной нож, и я думал: «Не дай им окружить себя - если они окружат тебя, то выйдут из зоны бокового обзора… Держи всех в поле зрения».

Я посматривал за спину, и сказал одному из них, не шоферу: «Слушай, я понимаю, вас занесло. Вы под кайфом. Я дам твоему другу спокойно уйти».

Один из этих парней достал охуенную цепь, а другой - охуенную бейсбольную биту. Они окружали меня со словами: «Ты, мудак! Ты что, хочешь повыебываться?»

У меня в кармане был нож, но я думал: «Боже, если я достану нож, мне придется пустить его в ход».

Меня окружили со всех сторон - хорошо еще, что внутри этого круга не было Марши - и я достал из кармана нож. Я открыл его, пряча за своим бедром, знаете, КЛИК.

Они услышали звук, посмотрели вниз и сказали: «У него нож!»

Тот парень стоял прямо передо мной - он был одет в армейскую рабочую куртку, и он говорил: «Да, у него нож».

Я стоял между бейсбольной битой и цепью. Я все еще держал нож сзади.

Парень в армейской куртке все приближался, и я просто ткнул ножом - я думал, он даст задний ход, правильно? Это нормальная реакция. Но ребята не были нормальными. Поэтому когда я ткнул этим ебаным ножем, он двинулся вперед.

Я ударил снова и разрезал его ебаную куртку. Лезвие было очень хорошим, им можно было бриться.

Нож распластал его ебаную куртку, прошел дальше и распластал его грудную клетку.

Но он этого не заметил.

И, похоже, даже ничего не почувствовал.

Но когда он поднял свою мудацкую цепь над головой, чтобы ебнуть меня, его херова грудь раскрылась.

Когда я бил его, я не почувствовал, что ранил его, и он не заметил рану, а теперь он был типа: «О, черт!», и тут все завертелось.

Марша понеслась через улицу в «Дели стоп» с криками: «Они убивают Майкла! Они убивают Стикку!»

Джонни был все еще там вместе с Даниэлой.

Когда Марша закричала, раненый в грудь парень остановился, осознав, что уебан напрочь. Я тоже увидел свой шанс. Я вырвался из круга.

Они были готовы - у парня была открытая рана, и они стали убегать. Они больше не хотели неприятностей. Все закончилось, правильно?

Но тут из магазина выскочил Джонни Блитц.

Он увидел убегающих ребят и закричал: «Они пытались тебя отпиздить - я убью их!»

Я сказал: «Нет, нет, нет! Все закончилось. Уже все. Все сделано. Дело сделано».

Но Джонни побежал за ними по Пятой стрит по направлении к Третьей. Знаете этот квартал, там деревья и все такое? Некоторые фонари на улице не светили - приблизительно полпути вдоль квартала - поэтому виднелись только контуры предметов и людей.

0

41

Фонари светили мне в глаза, я видел только силуэты убегавших и то, как Джонни преследовал их, и я крикнул вдогонку: «Джонни, все закончилось! Остановись!»

Джонни прокричал мне: «Убью их на хуй!»

Потом два парня отстали. Я видел только ситуэты. Я увидел, что один ударил другого и тот упал. Я бежал к ним по этой ебаной улице.

Потом я увидел, что оставшийся на ногах бьет лежащего, а когда приблизился еще увидел, что это не было избиением - это была поножовщина. Один парень сбил другого с ног и ножом пырял лежавшего в грудь.

Когда я добежал до них, парень на земле был как будто выпотрошен. Просто вспорот. Лохмотья рубашки, вылезшие кишки, полный пиздец.

На Джонни была надета майка Конана. На ней был написано большими ярко-оранжевыми флюоресцирующими буквами CONAN. Я увидел эту майку и понял, что это Джонни лежит на земле. Он не шевелился; я подумал, что он умер. Резаные раны шли, блядь, от паха до шеи. Это напоминало вскрытие - он был… вспорот!

Когда я увидел, что случилось с Джонни, у меня охуенно поехала крыша. Я заорал: «Ах вы разъебаные мудаки!»

Все вокруг стало очень размытым. Парень, который порезал Джонни, стоял на месте, и по-прежнему держал нож в руке.

У меня в руке все еще был мой выкидной нож, я размахнулся и ударил того парня. Я распахал его от бедра до ребер. И он упал.

Потом я услышал как кто-то сказал: «Доставай пистолет». Я вспомнил «Героев Хогана» и подумал: «Если бежать зигзагами, они в меня не попадут».

И я побежал. Какой-то ебаный цирк, скажу я вам. Я - посреди Пятой стрит, девушки остались сзади, мой друг, насколько я понимал, мертв, а теперь меня собираются пристрелить.

Я побежал туда, откуда прибежал, но я делал короткие броски влево-вправо, я выглядел как полный мудак: «О, я бегу зигзагами».

Я добрался до Второй авеню. Только я успел найти девушек, как началось: сирены и все такое. Я остановил такси и почти швырнул двадцатидолларовую бумажку водителю.

Я крикнул: «Вези нас быстро на хуй отсюда!» Втолкнул Маршу и Даниэлу в это чертово такси, но почти сразу после того как мы сели, нас остановил полицейский. Таксист уже получил свои двадцать долларов, он посмотрел на нас, а я сказал ему: «Мы едем с окраины, договорились?»

Полицейский подошел и спросил у таксиста: «Где ты их посадил?»

Водитель ответил: «Они едут с окраины. Я посадил их на Пятьдесят седьмой стрит».

Полицейский сказал: «Порядок, езжайте дальше».

Так они дали нам уехать.

Я был весь забрызган кровью, и мы поехали к Марше, от нее я позвонил Джонни Слаймену и сказал ему: «Они убили на хуй Джонни. Они убили на хуй Блитца».

Джеймс Слаймен: Я позвонил Хилли и рассказал ему, что случилось. Хилли позвонил в больницу святого Винсента, чтобы выяснить, в каком состоянии Джонни. Еще ничего не было ясно. Хилли сказал: «Ладно, нам надо всем собраться около полицейского участка».

Джефф Магнум: Вначале у меня мелькнуло: «Джонни порезали? Как? Во время бритья?»

Я даже представить себе не мог, что все так плохо. Я знал, что эти ребята привыкли драться в барах Кливленда, где они пиздили других ребят бильярдными киями. Джонни был как бульдог. Я бы не стал с ним связываться. Надо было быть идиотом, чтобы ссориться с ним.

Не знаю, как вы, но я еще не стал бы орать в сторону машины, полной пуэрториканцев. Ну, будто это мама однажды сказала: «Не переходи улицу, пока не поглядишь в обе стороны, и не матерись в сторону машины, полной пуэрториканцев».

Нам не разрешили заглянуть к Джонни, когда мы пришли в больницу. Нам сказали, что он в хирургии. Над ним трудилась команда травматологов - нам сказали, что операция может оказаться безуспешной.

Джида Гэш: Мы с Чита жили в отеле «Ирвинг» на Грамерси-парк, туда нам и позвонили. Вначале мы просто не поверили ушам. Я не помню деталей. Мы тогда были под сильным кайфом.

Джеймс Слаймен: Я разбудил Джимми Зеро, который был со Сьюзи Хэдбенгер. Они пошли с нами. Стив тоже к нам присоединился. В девять часов утра мы все отправились в полицейский участок.

Майкл Стикка: Я шел по Девятой присинкт часа через два-три после того, как протрезвел и со всеми переговорил. Когда я добрался до полицейского участка, копы уже читали эти идиотские журналы. У них были ебаные фотки Dead Boys и весь этот фанатский хлам - они уже знали, что Джонни Блитц был панк-рок-музыкантом.

Я сказал: «Я хочу заявить об убийстве. Какие-то парни убили моего друга».

Копы арестовали меня. За ранение Джонни.

Они привели меня в комнату типа «Барни Миллер». Понимаете, ведь я ранил какого-то парня - я знал, что порезал какого-то парня, поэтому я ничего не сказал. Но потом они дали мне подписать бумагу, в которой стояло: «Мистер Стикка ранил мистера Мадански».

Настоящее имя Джонни Блитца было Джон Мадански.

Я сказал им: «Вы что? Нет, это не тот парень, которого я порезал. Мадански был со мной».

Они ответили: «А, ну давай просто перечеркнем его имя и вставим другое».

А произошло вот что: после того, как я уделал того парня, который порезал Джонни, он исчез. Полиция нашла следы крови, которые вели с места преступления в бар. - думаю, его куда-то тащили, а потом он просто исчез. Совсем исчез. Даже тело так и не нашли. Никогда.

Вначале я думал, что копы говорят о парне, который исчез, но они вписали имя того разъебая в армейской рабочей куртке, которого я порезал в начале всего проишествия. А другой парень, похоже, совершенно пропал. В конце концов меня отправили на Райкерс-Айленд.

Джеймс Слаймен: На следующий день мне пришлось на две недели оставить Dead Boys, Хилли и остальную компанию и отправиться в Лос-Анджелес. В тот же день на концерт в Лос-Анджелес уезжали Blondie, но я не собирался с ними работать.

Потом Майкл Стикка сказал, что я предал его, когда отправился туда, что я пытался перехватить его место. Смотрите, Майкл просидел ночь в Девятом участке на Присинкт, а на следующий день его отправили на Райкерс-Айленд, потому что никто не внес за него залог.

Майкл работал на Blondie дорожным менеджером. Но мне не нужна была его работа. Я на них не работал. Я не делал ничего. Я просто тусовался с ними. Но Майкл говорит, что я предал его, и что я оставил геморроиться с закладом Хилли и Сьюзен. Сьюзен говорила мне, что разберется с закладом. Но она ничего не сделала. Не знаю уж, почему, но ничего не сделала.

Большой успех просто свалился на Blondie. Думаю, это было как раз перед Heart of Glass. Все видели, что Blondie начинают путь к большому успеху. Понимаете, Blondie приспосабливались, а Майкл Стикка не умел расти с группой. На этом пути часто приходится идти на компромиссы. Blondie нарушили свою собственную артистическую целостность, называйте это как хотите, чтобы делать более коммерческую музыку. Так?

Но Майкл не умел так. Он не сумел стать бизнесменом, как того требовали большие деньги. Знаете, стать быстрее, стараться не пить так много, быть более ответственным. В действительности дорожные менеджеры должны быть более ответственными, чем музыканты группы. Во время турне музыканты могут заниматься чем угодно, пока они в состоянии выходить на сцену и два часа делать свою работу. Правильно? Кроме того, чем выше успех, тем больше музыканты группы отдаляются от команды сопровождения. Майкл не мог больше так много тусоваться с ними, как раньше, потому что их окружали люди из записывающих компаний, журналисты, фанаты, охотники за автографами и прочий народ. Получается что-то вроде классовой системы. Иногда команда сопровождения даже останавливалась в другом отеле. А Майкл был просто дружбан музыкантов, а уже потом менеджер.

Майкл Стикка: Я рассказал общественному защитнику, этой тупой жопе, как все произошло, но он потом стал гнать какую-то охуенно нелепую историю, которую он придумал для ебаного судьи, и я сказал: «Это не то, что я говорил».

Ебаный судья стал стучать молотком: «К порядку! К порядку!»

Они сразу отправили меня на Райкерс-Айленд. Я был одет во все черное - знаете, черный ебаный свитер, черные вельветовые «ливайсы», черные мудацкие битловские ботинки на каблуках - и я боялся до ужаса.

После осмотра и остальной муры они отвели нас в камеры. Я был прикован к цепи; спереди были прикованы двое пуэрториканцев и двое черных, двое пуэрториканцев и двое черных сзади, а я, как Мистер Белый Мальчик, в середине.

Все заключенные смотрели на меня из камер. Глаза - это все, что я видел. Было четыре часа утра, и какой-то парень из камеры крикнул: «Эй, Хуан! Как дела?»

Другой парень говорит: «Рамон! Где ты на хуй пропадал, мужик? Вот блядь, я ждал тебя шесть месяцев назад… Я здесь уже восемь месяцев!»

Я думаю про себя: «Я в аду. Приехал. Они все знают друг друга. А я не знаю никого».

Кто-то спрашивает: «Эй, а кто этот белый паренек?»

Я подумал: «О господи!»

Парней, с которыми я был скован цепью, развели по два или три человека в камеру, но меня поместили на ебаном верхнем ярусе. Маленький ебаный Мистер Убийца. У меня была своя отдельная камера.

Джеймс Слаймен: Джонни уебали напрочь: живот и грудь были истыканы и порезаны ножом. Он пролежал в больнице святого Винсента месяца четыре. В него натыкали кучу трубок, ему переливали кровь. Он был очень, очень, очень плох - и у него не было медицинской страховки для оплаты медицинских счетов. Тогда Хилли решил, что мы должны провести концерт в его пользу.

Джида Гэш: Это я собрала тот ебаный благотворительный концерт, а вовсе не Чита. Именно я сидела на этом чертовом платном телефоне в «CBGB» со списком телефонных номеров, звонила всем, обсуждая с каждым порядок выступления - ну, знаете, кто за кем выходит на сцену.

Джеймс Слаймен: Мы организовали большой благотворительный концерт в Нью-Йорке, который продолжался в «CBGB» с пятницы по воскресенье, и концерт поменьше в Кливленде. Во время нью-йоркского концерта я пришел в полный экстаз. Это был самый веселый уикэнд в моей жизни. Divine выходили на сцену вместе с Dead Boys, Джон Белуши играл на барабане с Dead Boys, выступали все нью-йоркские группы.

Майкл Стикка: Благотворительный концерт в пользу Блитца? Совершеннейший грабеж. Хилли говорил, что это я должен был получить деньги, и только поэтому Blondie решили играть в концерте. Blondie собирались дать два концерта на Лонг-Айленде и отдать мне собранные деньги.

Дебби Харри говорила очень стильно: «Майкл, я знаю - ты в беде. Я знаю, тебе нужны деньги. Мы сделаем для тебя два концерта. Мы собираемся отдать тебе сборы».

Я сказал: «Принимайте участие в затее Хилли. В этом благотворительном концерте в пользу Блитца».

Дебби ответила: «Нет, Хилли - отстой. Мы не хотим связываться с этой хуйней. Нет».

Я сказал: «Да ладно уж, я как-нибудь обойдусь».

Дебби спросила: «Ты уверен, что если ты получишь половину сборов, этого хватит?»

Я сказал: «Да, если я получу половину, мне хватит».

На концерте были Divine, Джон Белуши, а я не получил ни цента.

Джеймс Слаймен: Наверно, что Blondie решили, что с залогом за Майкла Стикку все ясно, что Хилли об этом позаботится. Как я уже говорил, я и сам так думал, поэтому не стал их разубеждать. Я сказал: «Хилли и другие люди, которые с ним работают, позаботятся о залоге».

Но Майкл думал, что все бросили его в беде. Майкл думал, что все просто оставили его сидеть в тюряге. По-моему, все действительно поступили именно так, но, поймите, не по злобе. Я имею в виду то, что Blondie в то время становились одной из самых знаменитых групп мира, им больше чем хватало собственных проблем.

Blondie пошли вразнос. Как-то я устраивал вечеринку, туда пришли Дебби Харри с Крисом Стейном и еще с каким-то парнем из записывающей компании. Дебби взяла меня за руку и сказала: «Отойдем, надо поговорить».

Они с Крисом втолкнули меня в ванную и показали большую коробку для сэндвичей, наполненную кокаином. Коробку дал им парень, с которым они пришли -то ли с радио, то ли из записывающей компании. Дебби сказала: «У нас в отеле скопились тонны этого дерьма, то, что ты видишь, - так, капля в море».

Дебби явно струхнула, у нее шалили нервы. Она не знала, что теперь делать, как вести себя с народом, который толпится вокруг, толкает ее, говорит, что она должна стать следующей Фаррой Фосетт

, Дебби отвечала им, мол, с какой радости ей быть второй Фаррой Фосетт. Все, что она хотела, - это петь. Она была на обложке каждого журнала в Европе, Америке, Японии, Австралии, во всем мире. Она не знала, что делать, не знала, что думать, она потеряла смысл и направление жизни.

Легс Макнил: Жаль, что все так вышло с Дебби и Крисом. Они по жизни просто тусовались. Можно сказать, они были опорой тусовки; знаете, Дебби оставляла свою машину перед «CBGB», и могла любого подбросить до дома. Дебби была великолепна, скажу больше, она была безумно веселой.

А потом однажды я пришел в «CBGB» и увидел у входа киношный трейлер и очередь из сотен пяти людей. Я подумал: «Что такое?»

Я заглянул в трейлер, а там Дебби. Одетая в костюм, вокруг мудаки из записывающей компании, и она сказала мне, что будет сниматься в  телешоу в прямом эфире. После этого ей уже нельзя было просто потусоваться, потому что люди ходили за ней по пятам и постоянно ее телепали. Ей приходилось прятаться за шарфами и темными очками. Стать знаменитым - мечта каждого, но, воплотившая для Дебби, эта мечта выглядела отвратно. Я жалел Дебби - она была шумной и веселой подругой, но когда пришел успех, она осталась в одиночестве.

Джеймс Слаймен: Дебби не хотела идти назад на вечеринку, где ее ждал парень из записывающей компании. Она сказала: «Они дают нам наркоту, чтобы постоянно держать нас под кайфом. Меня это достало. Забирай, если хочешь. Они постоянно дают нам наркоту. Это все, что мы получаем от этих разъебаев. Они хотят, они хотят, они хотят, и за все про все они дают нам это дерьмо! Джеймс, бери, если хочешь, я больше не хочу дури, вся моя комната в отеле ей забита».

Я взял кокаин. На пару тысяч долларов.

Майкл Стикка: Я не знал, что Джонни Блитц жив, пока не вышел из Райкерс.

Я видел, как во время поножовщины его несколько раз пырнули в грудь. Вокруг сердца у него было пять колотых ран. Еще у него был охуенный разрез, кроме тех пяти дырок, но сердце, слава богу, не задели.

Той ночью, когда я услышал сирены и мы запрыгнули в такси, копы приехали и увидели Джонни, который лежал с кишками наружу, - знаете, ведь копы не должны трогать вас, они должны ждать машину «скорой помощи», но в тот раз они нарушили обычный порядок действий. Они подняли Джонни и положили на заднее сидение полицейской машины и повезли его в Бельвю. Если бы копы стали дожидаться «скорой помощи», Джонни бы умер.

Врачи сразу занялись Джонни. Но когда хирург увидел у Джонни татуировку в виде свастики, он бросил работу. Хирург был евреем.

Чернокожий врач подошел и сказал: «Мы не можем так все оставить, парень!»

Черный врач оперировал его восемь часов. Черный врач спас жизнь Джонни. Он был классным врачом.

Чита Краум: Когда Джонни выпал из работы, у нас оказалось очень много свободного времени. У нас не возникало и мысли о том, что группа распалась. Мы знали, что с Джонни все будет в порядке, поэтому мы просто ждали, пока он снова сможет играть. Мы ходили в «CBGB» и тупо там тусовались.

Это был кошмар: именно тогда я с головой ушел в дурь, просто от скуки.

Джефф Магнум: Конечно, меня обвинили в том, что Джонни порезали. Когда ему стало лучше, мы играли в какой-то дыре в Квинсе, дела у нас шли неважно. Кажется, мы успели сыграть две или три песни, и ребята швырнули инструменты вверх и ушли со сцены.

После выступления мы все переругались. И тогда Джимми Зеро сказал: «Ты знаешь, Джонни ранили, потому что тебя не было рядом».

Я ответил: «Я даже не собирался тогда идти с Джонни. Мы не собирались никуда идти вместе, какого черта ты сейчас обвиняешь меня? Вот черт! Это твоя больная фантазия!»

Джимми Зеро сказал, что я внушил Джонни мысль, что надо быть мачо, все дела. Не было такого, это все чушь - я не подначиваю людей.

Я закричал. Я слетел с катушек, говорил что-то вроде: «Не было такого. Я ни в чем не виноват! Меня вообще там не было, как ты смеешь обвинять меня?»

Я сказал Джонни: «Наверное, тебе в больнице наступили на кислородную трубку и у тебя съехала крыша, если ты веришь в эту чушь. Это идиотизм! Как ты можешь верить в эту муру?»

После ссоры нам надо было возвращаться на машине на Манхэттен. Нам пришлось втискиваться на заднее сидение этого ебаного микроавтобуса, и я сидел спиной по ходу, вместе с Чита и Джидой, знаете эти задние сидения? Когда смотришь в заднее окно, как восьмилетний ребенок?

Потом Чита и Джида стали меситься. Чита хотел ударить Джиду, промахнулся и попал по мне. Он меня ударил. Я сказал: «Эй, смотри, что делаешь! Ты ударил меня!»

Из-за него я пролил выпивку. Скажите, разве нормально сидеть сзади в микроавтобусе и пялиться в заднее окно? Понимаете, на это место люди обычно сажают собаку. А Чита продолжал бить меня.

Майкл Стикка: Так или иначе, дело дошло до большого жюри; меня вызвали последним. Я рассказал им свою историю. И вдруг я на свободе: типа, что, блядь, это было?

А было то, что большое жюри вызвало девку, сидевшую в машине, которая чуть нас не сбила, ту самую девку, которая избила Маршу. Ее вызвали для дачи показаний, а, надо сказать, что по версии пуэрториканцев я говорил: «Вы, пуэрториканские головорезы, вас всех надо кончить, лохи-итальяшки!». Они утверждали, что я расист и орал расистские лозунги, и именно из-за этого они вышли из своей сраной машины.

Но они вызвали эту девку - их свидетельницу - и спросили ее: «Что именно говорил мистер Стикка, почему вы вышли из машины?»

А она сказала: «Я вообще ничего не слышала. Той ночью было холодно, и стекла были подняты. Он просто махал руками, и ребята вылезли из машины».

Их обвинение развалилось. Я был невиновен. Они сами все спровоцировали, и это ебаное дело вышвырнули из суда из-за показаний этой девахи. Это происшествие обошлось мне в восемь тысяч долларов и год жизни в собачьем дерьме.

Джефф Магнум: Все чего я хотел, - зажигать на басу. Я не хотел тусоваться с этими маньяками. Боже, да что ж такое? Я даже не могу спокойно выпить, потому что у Чита сбилась наводка? И у них на заднем сидении даже не было ремней безопасности, похоже, они хотели, чтобы мы погибли, это же были места для смертников.

Потом Джида решила пойти пешком. Мы стояли на светофоре, и Джида решила, что не хочет ночевать в отеле. Она вылезла из машины, надула губы и сказала: «Я ухожу. Ухожу отсюда».

Когда мы приехали в отель - мы с моей девушкой жили в одном номере с Чита и Джидой - Чита решил, что сошел с ума. Он выкинул охапку какого-то дерьма в окно и позвонил копам. Ну да, Чита вызвал копов к самому себе. Он сказал: «Приезжайте и заберите меня. Я сошел с ума. Пожалуйста, приезжайте скорее и арестуйте меня».

Представляете: он стоит в лосинах леопардовой раскраски, без рубашки, и говорит полицейским: «Дуйте сюда и арестуйте меня, потому что я социально опасен».

Я говорил ему: «Дай мне трубку, дай поговорить с ними, они не поверят тебе, я лучше смогу им все объяснить».

В конце концов приехали копы. Это были большие, толстые и грубые копы и они сказали: «Эй, что тут за дела? Живете коммуной, а? Вы парни - хиппи или как?»

Но копы не забрали Чита. Они не забрали его, они отказались арестовать его. Они сказали, что он вполне вменяемый. Знаете, что-то вроде: «Жаль, но мы можем тебя арестовать. Это не в наших полномочиях».

Итак, копы ушли, но не успели дойти до своей машины - мы жили на третьем этаже - так вот, пока они добирались до своей тачки с мигалкой, Чита швырнул фен из окна, здоровенный такой фен, и он бабахнулся на их машину. И чуть не звезданул одному копу в башню.

Потом Чита полоснул себя ножом.

Внезапно копы оказались опять наверху, гораздо быстрее, чем в первый раз. Они просто взлетели по лестнице. Копы взяли Чита и протащили по полу в другую комнату. Они закрыли дверь, и мы слышали только: «БАХ! БАХ! БАХ!»

Я думал: «Боже, я тоже хочу ему врезать! Можно я подержу его за руки? Дайте мне хоть разок его треснуть, ну, дайте, вам, копам, к такому не привыкать. Дайте, я его стукну. Я никому не скажу».

Потом мы услышали, как копы рявкнули: «И НАДЕНЬ ШТАНЫ!»

Чита ответил: «РАЗУЙТЕ ГЛАЗА, А НА МНЕ ЧТО?»

Копы выволокли его в коридор, конечно, он был в своих леопардовых лосинах. Копы спросили: «ТЫ В ШТАНАХ?»

Чита сказал: «ДА, ЭТО МОИ ШТАНЫ. Я ВСЕГДА В НИХ ХОЖУ!» Потом они увезли Чита.

Скажите, какого хуя мне было делать в этой компании? Я просто хотел громко играть на басу.

Потом мне позвонил Хилли и сказал: «Ну, знаешь, люди с рыжими волосами легче ломаются, чем все остальные. В них больше сумасшедшинки, чем в большинстве нас».

Я слышу ЭТО собственными ушами? Я пробормотал что-то вроде: «Эээ… может быть, может, ты прав, я на Марсе. Мне кажется, все неправильно. Не должно такое происходить в нормальной группе».

Глава 34

Анархия в США

Боб Груэн: Когда Sex Pistols приехали в Америку, я отправился на их первый концерт в Атланте как свободный фотограф. Раньше я фотографировал их в Лондоне, до того как они стали знамениты, и тогда мы нашли общий язык. Поэтому когда стало известно, что Атланта будет первым городом в их американском турне, я решил отправиться на их выступление.

Я собирался приехать в день выступления, посмотреть концерт, переночевать и вернуться домой. Итак, я отправился туда и посмотрел концерт. В Атланте меня удивило количество журналистов. Думаю, от 60 до 75 процентов слушателей было из прессы. И не похоже было, что все оплачено звукозаписывающей компанией. Люди приехали на свои деньги или на деньги своих газет. Я подумал тогда: «Как же мы все собираемся отбить потраченные деньги?»

Когда Pistols после выступления садились на автобус, я подошел, чтобы попрощаться с Малькольмом. Он сказал мне: «Жалко, что ты не можешь сопровождать нас, Боб».

Я ответил: «Да, я бы с удовольствием поехал с вами. Уверен, у вас будет замечательное путешествие».

Малькольм продолжал: «Да, мы не можем взять тебя, потому что в автобусе только двенадцать мест, должны ехать музыканты и телохранители, секретарь, я сам и, конечно, шофер… угу, получается-то всего одиннадцать… Почему бы тебе не поехать с нами, Боб?»

Я сказал: «Повтори?»

Он сказал: «Да, почему бы тебе не сопровождать нас?»

Я сказал: «Дааа, вот это поворот! Сейчас я как раз свободен. И дел-то всего пару дней».

Мы стояли на парковке перед отелем. Я добежал до своего номера и взял сумку. У меня даже не было чемодана, ведь я не собирался никуда надолго ехать. У меня была только одежда, которая на мне, и фотоаппарат. Я быстро расплатился в отеле, вернулся к автобусу, и мы поехали. Вот так. Я оказался в автобусе с группой. Так вот просто: «Привет, ребята, как тут у вас дела?»

Дэнни Филдс: Я следил за публикациями о Sex Pistols и думал: «Вот ведь блин!». Они сильно мешали нашим планам по раскрутке Ramones -неважно, кто из них был лучше, а кто хуже. Они просто оттягивали внимание и энергию от того, что делали мы.

Ну, а что мне было делать? Молиться, чтобы их не стало? Они существовали в действительности, их вызвали к жизни Игги и Stooges. Первая песня, которую сыграли Sex Pistols, была «I Wanna Be Your Dog», которая остается величайшей песней панк-рока до сегодняшнего дня. Если выбирать единственную истинно панковскую песню, это будет она. И сам Малькольм Макларен вызван к жизни группой New York Dolls, ведь когда-то он был их менеджером.

Но стратегия Малькольма для Sex Pistols была теорией хаоса. Это неподконтрольно, это уже не музыка. Отголосок феномена террора, долетевший к нам из Англии. Они вставляли булавки в нос королеве, блевали, и матерились, и воспевали конец света. Я всегда говорил, что если музыкальные новости переползают из музыкального раздела на первые полосы газет, значит, пришла беда.

Боб Груэн: То, что я видел во время путешествия и во время концертов, представляло собой разительный контраст. Концерты являли собой полный хаос, но в автобусе все было спокойно. Обычно мы пили пиво, пускали по кругу косячок и слушали простой реггей.

Но когда автобус приезжал на место и двери открывались, когда появлялись телекамеры и толпа фанатов - начиналось безумие.

На одной из остановок Джонни Роттен открыл заднее окошко и высунулся наружу. К нему подбежали фанаты, и какой-то паренек протянул альбом и стал умолять Джонни: «Пожалуйста, автограф!»

Джонни наклонился и просто плюнул в раскрытый альбом.

Паренек был в восторге: «Ого, спасибо! Просто не верится! Огромное спасибо!»

Именно тогда я начал думать: «Здесь что-то не так. Это ненормально».

Дело было не в безумии Sex Pistols - люди, которые поддерживали их, были куда хуже. Ребята из Sex Pistols были неагрессивными людьми, но когда на сцене они выплескивали свои отчаяние и злобу на окружающий мир, в ответ из всех щелей лезло все самое ненормальное и противоестественное.

Однажды ночью Ноэль Монк, один из менеджеров Sex Pistols, заснул. Часа в два-три ночи автобус остановился, мы с Сидом сидели на передних сидениях и разговаривали за жизнь. Потом мы вышли из автобуса, чтобы купить по гамбургеру. Мы уселись у стойки и сделали заказ. Я взял гамбургер, а Сид яичницу. Ноэль прилетел, как укушенный: «Что вы делаете? Что у вас тут?»

Я ответил: «Мы хотим поесть. Знаешь, по-моему, это совершенно нормально».

Ноэль сказал: «Ну ладно, только побыстрее возвращайтесь в автобус». Все было совершенно нормально, но потом вошел какой-то здоровенный ковбой с женой и детьми и занял соседний столик. Ковбой узнал Сида и разговорился с ним, и потом пригласил его за свой столик, поесть вместе с его семьей. Все было просто прекрасно, пока ковбой не сказал: «Раз ты - Вишес, слабо тебе сделать, как я?»

Я увидел, как ковбой взял сигарету и загасил ее о свою ладонь. А Сид просто сидел там и, пользуясь вилкой и ножом, спокойно ел яичницу. Сид равнодушно взглянул на ковбоя и сказал: «Знаешь, я могу порезать себя».

Потом Сид ткнул себе в руку ножом: рана получилась небольшая. И не очень глубокая, но кровь стала сочиться, медленно стекать вниз, потом закапала в тарелку с яичницей. Но Сид не обращал на это внимания: он был голоден и продолжал жадно есть.

Пока Сид ел, ковбой все больше приходил в ужас, пока у него совсем не съехала крыша, потом он вскочил, собрал свою семейку, и все вместе они побежали к двери.

Следующий раз мы остановились в Оклахоме. Встретили там одного местного с симпатичной дочкой. Они узнали группу. Они заметили наш большой яркий автобус. Вообще-то, он бросался в глаза.

Мужик сказал нам: «Возьмите с собой мою дочку».

Я подумал: «Классно! Девчонка - настоящая красавица!»

Ноэль сказал: «Никто посторонний не сядет в автобус».

Мы все убеждали его: «Ноэль, возьми ее! Ведь ее отец сам предлагает нам забрать ее с собой».

Но Ноэль сказал: «Нет. Никаких посторонних в автобусе».

Так что она осталась махать нам рукой.

Легс Макнил: Четыре года мы выпускали журнал Punk исключительно по приколу, а потом внезапно обнаружили, что все вокруг бредят ПАНКОМ.

Когда Sex Pistols высадились в Атланте, я жил в Лос-Анджелесе, в отеле «Тропикана», и болтался с Ramones и Элисом Купером,. Происходило что-то странное, потому что по мере того как Pistols шли маршем по Америке, ежедневные новости бились в истерике, а ребятишки в Лос-Анджелесе и, надо думать, по всей стране внезапно стали ощетинились булавками, вздыбленными волосами и прочей хренью.

Я чувствовал что-то вроде: «Эй, подождите! Ведь это не панк - вздыбленные волосы и булавки? Что все это значит?!»

Ведь, в конце концов, это мы были журналом Punk. Мы предложили это название и дали определение панка как культуры рок-н-рольного андеграунда, культуры, которая существовала уже почти пятнадцать лет и в которой жили Velvet Underground, Stooges, MC5 и куча других групп.

Хотелось сказать: «Эй, ребята, если вы хотите основать собственное молодежное движение, какие проблемы, но не надо занимать чужое имя».

В ответ мы слышали следующее: «Да вы ничего не понимаете. Панк начался в Англии. Понимаете, там все сидят на пособии по безработице, им действительно есть на что жаловаться. На самом деле панк - протест против классовой несправедливости и экономических проблем, все дела…»

Я возражал: «Ну как же! Скажите только, какого хуя делал Малькольм Макларен, когда тусовался в Нью-Йорке и работал менеджером New York Dolls и вдумчиво втыкал на Ричарда Хелла в «CBGB»?

Но бесполезно соревноваться с имиджем булавок и «панковских» причесок.

Боб Груэн: Приехал Джон Хольмстром, и после очередного концерта то ли в Тулсе, то ли в Оклахоме мы позвали народ праздновать его день рожденья. Все собрались в моем номере, и у нас было бухло на любой вкус, и к нам пришли несколько местных ребят, которые тоже были на концерте. Среди них была одна потрясная блондинка, но нам шепнули: «Между прочим, девочка Лора раньше была мальчиком Ларри».

Эта яркая блондинка оказалась парнем, который с помощью операции избавился от своего члена. Все в Тулсе его знали, но мы-то нет. На первый взгляд он выглядел как симпатичная девушка.

В конце концов Сид пошел с ней в свой номер, и все, кто был на вечеринке, сказали: «Ничего себе! Сид пошел с транссексуалом».

Когда он вернулся, мы стали спрашивать: «Эй, Сид, ну, и как тебе?»

Он ответил: «Эээ, нормально».

Сид не искал приключений, приключения находили его сами. Как будто он был чем-то вроде магнита. Все валилось на него. Вокруг Сида постоянно происходили стремные вещи. В ту же ночь какой-то ветеран Вьетнамской войны предложил Сиду свою подружку, причем сам ветеран хотел наблюдать процесс.

Через некоторое время Сид вернулся и сказал: «Я просто насрал ей в рот».

Я спросил: «Что? Ты шутишь? На фига ты это сделал?»

Он сказал: «Ну, знаешь, ее друг сказал мне, что хочет, чтобы она испытала нечто незабываемое».

В той ситуации его слова показались мне не лишенными смысла. После нескольких порций бухла можно сказать себе: «Ну что же, все в порядке. В конце концов, это же не мой рот!»

Люди приходили получить встряску. Они не хотели ласки. Они приходили посмотреть, действительно ли Sex Pistols такие свирепые, и если убеждались, что так и есть, то хотели еще худшего. Те, кто приходили туда, не дружили с головой. То есть я хочу сказать, парня, который отрезал свой член, не назовешь нормальным человеком.

Раскол между Малькольмом и Ноэлем начался из-за того, что Ноэль пытался ограничить контакты группы и держать ситуацию под контролем. Он стал разбрасывать нас по разным отелям. Никто из журналистов не мог нас найти.

Малькольма это выводило из себя. Его идея, наоборот, заключалась в постоянном контакте с прессой. Он постоянно поощрял всякие инциденты. Малькольм любил, когда события выходили из-под контроля. Веселье и контроль были в его понятии несовместимы. Именно из-за этого он всем так нравился. Потому что рок-н-ролл любит бесконтрольность. Вы не должны сидеть на своих местах и бояться, кабы чего не вышло. Вы должны смело войти в хаос.

Sex Pistols выигрывали отнюдь не в музыкальности. Какие еще группы были великими в то время? Bad Company и Led Zeppelin. А Sex Pistols стали успешными, играя совсем другую музыку.

Дэнни Филдс: Каждый вечер Sex Pistols появлялись у Уолтера Кронкайта

. Можете себе представить прессинг рекламы? Уолтер вещал: «И вот теперь они прибывают в Америку!»

Я вот думаю: для кого показывали все эти новости? Зря они вытаскивали это на экраны. В Англии Sex Pistols попадали на первые полосы газет каждый раз, когда громко рыгали или пердели, а делали они это часто и со вкусом. Та же фигня получилась в Америке, и именно из-за этого вышло, что на панк-рок навесили такой ярлык. Ведь если нечто под этим названием появляется в семичасовых новостях и на первых полосах газет, именно это нечто и начинает считаться настоящим панк-роком.

Так было с Sex Pistols. Они рыгали, пердели и матерились. Было ли музыкой то, что они делали? Может быть, да, может быть, нет. Кто тратил время на то, чтобы слушать их музыку? Вы думаете, Уолтер Кронкайт когда нибудь слушал их музыку дольше двадцати секунд? В репортажах о Sex Pistols не было музыки. Просто социальный феномен из Англии, который заодно немножко поигрывает музыку.

Но они никогда не делали ничего скандального. То есть они не сделали ничего достаточно радикального, чтобы появиться в семичасовых новостях на CBC. Что они сделали радикального в музыке, сроду никто не замечал. Их не за то ценили.

Боб Груэн: Когда в конце турне мы добрались до Сан-Франциско, в группе чувствовалось напряжение. Чтобы задобрить ребят, Ноэль Монк повез их за покупками. Мы отправились в магазин для геев, гигантский супермаркет кожаных вещей, чтобы ребята купили кожаные куртки. В магазине хватало всякого: были и фаллоимитаторы, и какие-то гели. Сид накупил кожаных браслетов, кожаных ремней, и кроме того - всяких гелей, смазок для ебли в жопу - и намазал себе голову. Они были как крем, и Сид выдавил себе на волосы целый тюбик и поставил их торчком. Джонни Роттен сказал: «Отлично, Сид! Теперь ты можешь засунуть свою голову в чью-нибудь задницу».

Легс Макнил: Когда Хольмстром позвонил мне с дороги и попросил приехать в Сан-Франциско на последний концерт турне, у меня не было ни малейшего желания туда ехать. Но Джон сказал, что это моя работа, что я представитель Punk и я должен показаться там, что это нужно для рассказа, который он пишет. Кроме того, Том Форкейд, который снимал там фильм, по словам Джона, отвалил нам кучу денег, так что приехать на концерт - мой долг перед Томом.

Я прихватил с собой сотрудника Playboy, и мы отправились в Сан-Франциско.

Боб Груэн: После шоу в Винтерленде все фанаты писали кипятком от восторга. Сид вернулся на сцену, осмотрел публику и вытащил четырех симпатичных девушек, стоявших в первых рядах. Он сгреб их и сказал: «Идем со мной».

Билл Грэм, стоявший рядом, вскипел от возмущения. Конечно, музыканты часто выходили к зрителям и разговаривали с девушками, иногда договаривались с какой-нибудь подругой, но никогда не было, чтобы кто-то вытаскивал сразу четырех и говорил им: «Идите со мной».

Накануне вечером я впервые увидел Джонни с девушкой. После концерта он ушел с какой-то подругой, которая ждала его за кулисами. Это было несколько неожидано, потому что с первой минуты нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы Джонни вообще кто-нибудь нравился.

Казалось, у него поганое настроение с первого дня турне. Казалось, все вызывает у него тошноту. Поэтому я удивился, когда после концерта в Винтерленде увидел, как Джонни со слабой улыбкой на лице идет под руку с девушкой. Это было очень по-человечески и тронуло меня, потому что это было так не в стиле Джонни - получать удовольствие от жизни.

Легс Макнил: Концерт Sex Pistols в Винтерленде был отстойным. Он был просто позорным, но, казалось, зрителям все пофиг. Казалось, все кончали от восторга по поводу того, что вот они - великие Sex Pistols. После концерта Хольмстром отловил меня за кулисами и сказал: «Пойдем поговорим с Сидом. Он тебе понравится, он похож на тебя».

Я подумал: «Спасибо, мать твою за ногу, за комплимент. Сравнил меня с долбанутым придурком Сидом!»

Я пошел за кулисы, где встретил Боба Груэна: он угостил меня пивом и познакомил с группой. Все они выглядели просто убого. Сид, сняв рубашку, сидел в кресле. Одинокий Джонни на кушетке что-то бормотал себе под нос. Стив и Пол развалились в креслах возле большого ящика пива. Они все просто сидели кружком, поглядывая друг на друга. Прикольно было то, что те четыре телки, которых Сид вытащил из зрительного зала, просто стояли рядом и никто не обращал на них внимания. Потом Сид повернулся к ним и спросил: «Ну, так кого из вас сегодня трахнуть?»

«Может, для начала поцелуемся?» - спросила одна из девушек. Она не прикалывалась.

Тут вошла Анна Лейбовитц, фотограф журнала Rolling Stone, с помощником - оба нагруженные осветительными приборами, шнурами и белыми экранами. Они протопали через всю гримерку и начали устанавливать оборудование где-то в туалете.

Анна сказала: «Ой, извините… Джонни, можно вас попросить встать здесь вместе с Сидом, чтобы мы могли сделать снимок?»

«А пошел он на хуй, - ответил Джонни. - С какой радости я должен идти к этому ублюдку? Скажите этому идиоту, чтобы он шел сюда!»

«Ах, Сид, как ты думаешь, ты мог бы сесть рядом с Джонни на кушетку, чтобы я могла сфотографировать вас обоих?»

Сид ответил: «Отъебись!»

«Хорошо, тогда можно, Джонни, попросить встать здесь тебя одного?»

«Отвали!»

«Но это для обложки журнала Rolling Stone…» - сказала Лейбовитц.

«ТОГДА ЛАДНО. КАК МОЯ ПРИЧЕСКА, НОРМАЛЬНО?» Джонни с истерическим ржанием вздыбил свои сальные тусклые волосы, так что получилось два рога. Это было бы довольно смешно, если бы не вся тягостная обстановка. Не было ощущения, что Sex Pistols развлекаются. Мне хотелось только одного - поскорее оттуда убраться.

Я загрузил все карманы бутылками с пивом и свалил.

В тот момент я не знал, что был свидетелем последних минут существования группы Sex Pistols. Это были последние минуты, которые эти ребята провели вместе как группа.

Я вышел из гримерки и встретил Дамиту, на которой была майка Ramones. Она была на восьмом месяце беременности, и ее выпуклый живот торчал наружу через специальный разрез на майке. Я снял свой пропуск за сцену, прилепил его беременной Дамите на пузо и сказал: «Пользуйся на здоровье!»

Она сказала: «Вау, пропуск! Круто».

И вперевалку пошла в сторону гримерки.

Боб Груэн: Когда я проснулся на следующее утро, то увидел Дамиту на восьмом месяце беременности, спящую в ванной. Я сказал себе: «Какого хуя я делаю в Сан-Франциско?»

Я не был дома десять дней, все это время я не менял одежду. Чтобы опередить конкурентов, мне надо было поскорее вернуться в Нью-Йорк и проявить пленки.

Поэтому я взял телефон и задал трубке один из своих любимых вопросов: «Когда ближайший рейс на Нью-Йорк?»

На выходе из отеля я встретил в холле Джо Стивенса, фотографа. Он сказал: «Группа собирается в Бразилию. Они собираются сделать несколько записей и съемок с Рональдом Биггсом, Великим Грабителем Поездов. Хочешь поехать с нами?»

Я посмотрел на него и ответил: «Бразилия! Ты шутишь? Кто за все будет платить?»

Он сказал: «Ну, надеюсь, я уговорю свою газету оплатить мне авиабилеты». Я подумал: «Вот счастливый ублюдок!»

Я сказал: «Я бы с удовольствием поехал в Бразилию, но за меня никто не заплатит, и я не собираюсь вбухать еще две тысячи долларов в эту поездку».

Я отправился в аэропорт и улетел ближайшим рейсом. Когда я вернулся в Нью-Йорк, падал снег. Снег шел два дня. Я не выходил из дома, работал день и ночь в темной комнате, а за окном продолжалась снежная буря. Я торопился, потому что сенсационные материалы о Sex Pistols готовилась выкинуть куча журналов.

Посреди одной такой бессонной ночей я сделал перерыв и пошел в «CBGB». Стоило мне войти туда, как я увидел Джонни Роттена. Он прилетел из Сан-Франциско.

Джонни сказал: «Слышал новость?»

Я спросил: «Какую новость?»

Он показал мне майку с аппликацией «Я пережил турне Sex Pistols». Джонни от руки приписал: «А группа - нет!»

Я сказал: «Ну, и что это значит?»

Он сказал: «А ты что подумал? То самое и значит. Группа распалась».

Я сказал: «Как это - распалась?»

Я только что вложил две недели своего времени и кучу денег в эти фотографии.

Он сказал: «Вот так. Малькольм и остальные ребята отправились в Бразилию, а я сижу здесь. Мы никогда больше не будем играть вместе».

Они были популярнейшей группой в мире, и они просто взяли и разошлись. Казалось, у этой группы все и всегда было не так, как у нормальных людей.

Дэнни Филдс: Когда Sex Pistols распались в Сан-Франциско, все увидели, что панк нежизнеспособен. Что панк-группы обречены на саморазрушение, и что вкладывать в них деньги и время бессмысленно.

Зачем собирать зрителей на концерт Ramones, или Sex Pistols, или Clash? Зачем делать из них кумиров, если они уже начали путь к распаду, если в их натуре заложено разрушение окружающих и разрушение самих себя?

Все вышло из-под контроля, и если раньше у Ramones был какой-никакой, но шанс пробиться на радио благодаря хорошей музыке, то Sex Pistols отняли его у них, потому что предприятие стало слишком рискованным для того, чтобы кто-нибудь захотел иметь с нами дело. Американское радио, и тогда, и сейчас, не любит принимать участия в опасных, революционных или радикальных проектах. Все предприятие превратилось в большую кучу дерьм

0


Вы здесь » фото голі дівчата 18 років » ГЛУБОКИЙ ВХОД » супер позы


© все форумы 7fi.ru